Армия Запретного леса

Суббота, 28.11.2020, 08:42
Приветствую Вас Заблудившийся





Регистрация


Expelliarmus

Уважаемые гости и пользователи. Домен и хостинг на 2020 год имеет место быть! Регистрация не отнимет у вас много времени.

Добро пожаловать, уважаемые пользователи и гости форума! Домен и хостинг на 2020 год имеет место быть!
Не теряйте бдительности, увидел спам - пиши администратору!
И посторонней рекламе в темах не место!

[ Совятня · Волшебники · Свод Законов · Accio · Отметить прочитанными ]
  • Страница 1 из 1
  • 1
Модератор форума: Азриль, Сакердос  
Форум » Хранилище свитков » Гет и Джен » Фанфик "Сумасшествие вдвоем" (Пейринг Северус Снейп/Лили Эванс, постхог. На любителя)
Фанфик "Сумасшествие вдвоем"
АгаммаДата: Воскресенье, 27.04.2014, 20:42 | Сообщение # 1
Подросток
Сообщений: 18
« 2 »
Автор: Агамма
Бета: Разгуляя
Жанр: romance, drama
Рейтинг: R
Пейринг: Северус Снейп/Лили Поттер
Размер: миди
Саммари: Как жить после Нагайны и стоит ли? Все принадлежит Роулинг, кроме больной фантазии автора. Автор не извлекает и не претендует и даже не просит повторять – сам мозги вывихнул. Фанфик добавлен в «Каталог лучших фанфиков рунета».
Размер: миди
Статус: закончен

Глава 1

Много лет с тех давних пор уже промчалось,
Жизнь менялась и ломалась, как во сне,
Было больно, но легко, пока казалось,
Словно ты, как лань, бегом бежишь ко мне.
М. Куршин


Пока воевали с Волдемортом, у меня было целых две мечты — отоспаться и повеситься. Всё это я планировал со вкусом осуществить сразу после победы, но я не Поттер, и везение не моя стезя. Почему не удалось первое, я объясню в следующем предложении; почему не удалось второе, расскажу во всех остальных. Удовольствия от сна я был лишён благодаря колдомедикам святого Мунго — к моменту, когда я окончательно вынырнул из чёрных бездн небытия и крепких объятий Живой Смерти, последнее, чего мне хотелось — это прилечь и вздремнуть ещё пару часов. Колдомедики считали по-другому, я устроил скандал, меня выписали. Шея дико болела, но для верёвки уже годилась. Почему именно верёвка? Потому что я должен, конечно же, отравиться. Или порубить себя Сектумсемпрой. Или — самое сладкое — прыгнуть с Астрономической башни. Поэтому я не буду этого делать.
Никогда. Больше. Я. Не буду. Делать. То. Что. Должен.
У меня не депрессия, оговорюсь сразу. С чего бы? Мне не хуже, чем всегда, даже лучше. Намного. Шрамы — ерунда, они могли бы даже зарасти со временем. Я — герой магического мира, и меня оправдали десять заседаний Визенгамота, ни на одном из которых я не присутствовал. Десять! Рекорд побил только Реддл. По поводу его прегрешений в Визенгамоте заседают до сих пор, переводя непомерное количество бумаги на то, чтоб справедливо распределить заработанное Лордом между всеми наследниками. Получается немало на каждого, наиболее счастливым — от пятидесяти до ста лет заключения. Особенно примечательны пожизненные сроки с пометкой «прежде, чем хоронить труп, убедиться, что он мёртв». Это не шутка, это выдержка из сто двадцать восьмого пункта брошюры, которую я нашёл на своей тумбочке в Мунго вместе с вежливым приглашением всё-таки забежать, если будет время, в Визенгамот — дать показания.
Я прислушался к себе, почувствовал, что Долг обязывает меня это сделать, и устроил маленький пожар на тумбочке. Меня не стали ругать — решили, что мозг пострадал от яда, но попросили отдать волшебную палочку. Я сказал, что не видел её с тех пор, как на меня напал Волдеморт. От меня отстали. Наконец-то и эти! Наконец-то все от меня отстали. И вы тоже можете отстать — я не обижусь. Я отлично понимаю, что от меня ждут другого, и со стороны кажется, что я не в себе. Вопрос на сто галеонов — что вы все обо мне знаете?
Вопрос на тысячу галеонов — что я сам о себе знаю? Раздумывая над этим, я выбираюсь из поезда и бреду домой через маггловский Кокворт. Бреду — потому что ещё не сошёл с ума, чтоб аппарировать без палочки — такое самоубийство просто позорно. Через магглский — потому что здесь нет волшебных вокзалов, я даже сомневаюсь, чтоб тут жили какие-то волшебники, кроме меня. И тем лучше — некому меня доставать. Да, я знаю это слово, я вращался в очень дурных компаниях и выучил много слов. Это хотя бы печатное. Я могу изъясняться и как подобает профессору, но это не научный трактат по зельям.
Профессор! Нет, я никогда не хотел стать учителем. Мне выкрутил руки Дамблдор. А я мечтал стать Тёмным Лордом или его правой рукой, чтобы потом подсидеть, если получится. Но это ещё до того, как появились две последние мечты.
Зелья. Я нормально отношусь к Зельям, я люблю варить что-нибудь из ряда вон, но я никогда не хотел их преподавать. Я не люблю детей. Но это вы знаете. Я вообще не люблю людей. Да, и вас тоже, не обижайтесь. И я даже не начинаю от этого сильнее любить собак.
Продолжая размышлять, я прохожу через небольшой парк, разглядывая гуляющих с хозяевами собачек и машинально расцарапывая больную шею. Может, мне не вешаться? Может, облобызаться с Поттером, жениться на Тунье Эванс, наплодить десяток гаденьких снейпиков и повеситься уже после этого? А вдруг все только этого и ждут? Что я буду мучительно пытаться наладить личную жизнь, а потом не выдержу послевоенного синдрома? И, главное, Тунья замужем... Она, кажется, Дурсль и живёт где-то в Австралии. К чёрту Тунью.
Не стоит изменять мечте ради сиюминутного порыва приспособиться. Мой контракт с Дамблдором истёк, а я очень твёрдо себе обещал, что вот отомщу Волдеморту, и всё равно умру. Надо умирать — ничего не попишешь. Потому что я уже чувствую его. Послевоенный синдром. Всю эту потерю куража и отрыв от общества — я ж им теперь не нужен. То есть, Хогвартс оторвёт меня с руками — там большая неукомплектованность преподавательского состава. Я нормально отношусь к Хогвартсу. Но я никогда не хотел там работать, я этого даже не скрывал, так что могут не ждать. Хотя Хогвартс, пожалуй, единственный вариант, кроме частной практики полузаконных магических услуг. В Министерство меня принять побоятся — всё-таки, Метка и две судимости. Но я мог бы вытачивать волшебные палочки. Или ручки для мётел. Тоска, одним словом. Тоска, тоска... От неё я, собственно, и бегу. Как только выдаётся свободная минута, руки тянутся к верёвке. А свободных минут, как ни крути, станет больше, так зачем тянуть, раз я уже выспался?
Чтоб точно уже не захотеть спать, я заказываю кофе в каком-то уличном ресторанчике. Просто сесть и спокойно выпить чёрного-чёрного кофе. Погода хорошая, свободных мест мало, и я пристраиваюсь за столик напротив благообразной пожилой дамы. Дама поджимает губы, но терпит. Я ей улыбаюсь, и благообразная дама уходит, оставив нетронутое пирожное. Готов поспорить, она не профессор единственной в стране школы чародейства, не герой магической войны и даже не Правая Рука Тёмного Лорда. Вот за это я люблю мир магглов. Но не настолько, чтоб осесть в Паучьем тупике. Я не в состоянии впихнуть себя в Паучий тупик. Мне нравится быть волшебником, и я хотел бы им умереть. И потом, Паучий тупик — самое тоскливое место.
Я прихлёбываю кофе, потираю шею и раздумываю, что же ещё осталось. Может, я забыл за что-нибудь зацепиться? Дело не в месте и не в мире. Дело во мне. Мне ничего не подходит, потому что меня просто не существует. Я искал этого себя от делать нечего, пока приходил в себя и уходил в себя, отлёживая бока в Мунго, и пришёл к выводу, что я себя не помню. Вне тех сфер, в которых я себе не принадлежал. То есть, у меня нет проблем с памятью. Разумеется, я как-то жил и до Метки. Но всё это было слишком давно и ухватиться там абсолютно не за что. Как в Паучьем тупике, где отовсюду сыплется штукатурка. Ничего такого, на что хотелось бы смотреть всю жизнь.
Я мог бы прожить ещё лет сто, если не убьют раньше. Сто лет глядеть в это окно или другое, чтоб под конец жизни тронуться умом, как Дамблдор, от постоянных мыслей о... Кофе закончился, и я отодвигаю чашку к пирожному щепетильной дамы. Вот — вся жизнь для меня, как это пирожное — что-то чужое, отгороженное незримой стеной. Для наглядности, я могу это пирожное украсть, но оно не перестанет быть чужим. Успокойтесь, я не собираюсь красть пирожные — этот этап давно миновал. Я не знаю, почему при виде меня люди давятся десертом — я ничего для этого не делаю. Наверное, виновата внешность.
Эта мысль неожиданно меня забавляет. Хоть что-то. Нет, самому себе я очень нравлюсь, особенно вот с этим шрамом на шее. Если шрамы украшают мужчину, то я первый красавец. И чёрный цвет удобный и не маркий. И никто не поймёт — ты так и завалился спать во вчерашней мантии или уже переоделся. Но когда человеку надоедает всё, ему надоедает всё. В конце концов, я больше не обязан сохранять образ, не вызывающий подозрений у Лорда. Я даже не обязан быть Ужасом Подземелий. Я больше не буду прятаться ни в каких подземельях. Меня теперь все будут любить и уважать. Если успеют.
Я перебираюсь в парикмахерскую на другой стороне улицы, и там девушка очень подозрительно спрашивает, как меня стричь. Мне хочется сказать - наголо, но я понимаю, что тогда меня посадят в Азкабан за одну причёску, потому что все подумают... В общем, вы уже поняли, что. Вы ведь тоже это подумали. Я, кстати, сильный волшебник — бойтесь, если сойду с ума. О Мерлин, почему я не сошёл с ума? Но я не сошёл, поэтому я скромно присаживаюсь в кресло, подвернув полы мантии, и сообщаю, что мне в принципе всё равно. Хочется ещё сказать девушке, чтоб не так явно выражала лицом: «Это заметно». Но она рыженькая, и я решаю над ней сжалиться. Я отвечаю: «Решите сами, что мне пойдёт, а я доверюсь рукам мастера».
Руки мастера заметно дрожат, но она зря боится — укусы змей не заразны. Я ей так и объясняю, и глаза мастера расширяются. Результат, тем не менее, выходит вполне приличным, хотя длинные волосы хорошо прикрывали бы шею. И мешали бы затянуться верёвке. Я благодарно спрашиваю у девушки её имя, и расплачиваюсь золотым галеоном. Кстати, она Линдси. Похоже, но не то. Были бы два галеона. Но девушка и на один золотой смотрит круглыми, как монеты, глазами и молча убирает его в карман передника. Не буду улыбаться ей на прощание, она хорошая.
До родного Тупика я добираюсь без приключений. Любопытно, что бы стало для меня приключением? Дома всё, как всегда — полумрак и пыль, и пусть так всё и остаётся. Мне лень завещать библиотеку Хогвартсу, а личные письма Поттеру — сами растащат. Мне нужна только волшебная палочка — вы же не думали, что она была у меня одна? Волшебная палочка и около получаса, чтоб забрать свои вещи с бывшего места работы. Не Минерве же всё разгребать — ещё напорется на что-нибудь... небезопасное. Я, конечно, не сомневаюсь, что авроры всё перевернули у меня в кабинете. Я даже готов делать ставки, сколько всего они не нашли. Аппарейт...
Вот я и дома. Хогвартс особенно замечателен перед первым сентября. Эльфы уже натёрли полы и подровняли газоны, а ученики ещё не свели на нет их усилия. Школа без учеников — что может быть лучше? Просто мечта, а не замок! Очень понимаю покойного Лорда. Не очень понимаю, где тут теперь вход, да ещё в сумерках... А, вон. Я обхожу то, что осталось от газонов и сваленное в груду то, что осталось от полов, и проникаю в замок через боковую дверь — ту, что выходит в дворик для обучения полётам на мётлах. Проскользнуть мимо школьного смотрителя сложно, но можно. Однако я не хочу отказать себе в маленьком удовольствии. У меня так мало радостей! Я появляюсь из бокового коридора, и Аргус Филч, беспокойно озирающийся на нижней ступеньке парадной лестницы, в ужасе роняет фонарь на миссис Норрис. Кошка визжит, Филч шарахается, я взмахом палочки зажигаю факелы в холле, и Аргус, наконец, меня узнаёт. Но всё равно не сразу.
— П-профессор Снейп... — бормочет он неуверенно. — В-вы вернулись?
Нет, я твоя больная фантазия.
— Нет, и ты меня не видел.
Аргус беспокойно оглядывается, ища то ли ошпаренную кошку, то ли моих сообщников. Предупреждение его озадачивает, но он поспешно кивает и подхватывает ближайший факел, чтоб освещать дорогу. Прекрасно, а если я собираюсь ограбить директорский кабинет? Я, собственно, собираюсь.
— Что там за бардак на улице? — спрашиваю я, поднимаясь по ступенькам. Это лучший способ оскорбить школьного смотрителя, и он оскорбляется. Но Аргус Филч не похож на хорошенькую рыжую девушку, и у меня не возникает желания дать ему галеон. У меня возникает желание дать ему по голове. Но я сдерживаюсь, конечно. Подобные желания возникают у меня так часто, что блокируются рефлекторно.
— Это... старые полы, — бормочет смотритель, продолжая встревоженно озираться. Кого он всё высматривает — толпу Пожирателей?
— Я проверял, надёжно ли отгорожена повреждённая часть замка, — оправдывается Аргус. — К утру всё будет убрано. Я не знал, что вы прибудете раньше, профессор. Сигнальные чары не сработали...
Ещё бы они сработали на меня! Чёрт-те что! А война ведь только закончилась.
— Аргус, — спрашиваю я, — почему вы не в Азкабане? — и ещё раз с удовольствием слежу за переменой в его лице. Он начинает бессмысленно открывать и закрывать рот, и я продолжаю:
— Двери не заперты, и у границ школы нет ни одного эльфа. В Хогвартс зайдёт Волдеморт, а вы и не заметите. И встретите его с распростёртыми объятиями.
— Но Тёмный Лорд мёртв, — хрипло бормочет Аргус.
Тёмный Лорд! Черкану пару слов Минерве, чтоб выгнала нашего славного сквиба к мерлиновой матери.
— Дальше я не заблужусь, — вот Филчу мне не жаль улыбнуться.
Аргус привык ко всему, но на секунду теряется.
— Вы ведь смотритель школы. Пока, — напоминаю я ему. — Вот и смотрите за школой.
Чёртов предатель!
Дорогу я нахожу без Люмоса, но в директорском кабинете всё-таки приходится зажечь свет, чтоб ничего не пропустить. В общем, тут всё прилично — понятно, завтра ж первое сентября! Надеюсь, Минерва купит нового феникса. Родные стены! И уж тут-то меня узнают сразу.
— Северус! — вскрикивает главный портрет, и остальные портреты отзываются ему свистящим перешёптыванием, которое, как эхо, поднимается к потолку.
— Здравствуйте, господин директор, — отвечаю я, слегка недоумевая, почему это он так рад меня видеть.
— Какое счастье! — объявляет Дамблдор, и я вздрагиваю.
Немногие так на меня действуют. Наверное, уже никто. С Альбусом что-то не так, но ладно. Нет, он как-то уж слишком довольно поглаживает бороду и сверкает очками. Альбус, Альбус... И Филч всё время крутил головой, и эльфов у границ не было... Или я излишне подозрителен? Или нет? Или да? Или я всё-таки остановлю когда-нибудь этот дьявольский метроном в голове?
— Вы по мне соскучились? — спрашиваю я, потроша свои тайники. — Или беспокоились о самочувствии?
По-моему, он понимает, что и со мной что-то не так — он всегда всё понимает, поэтому говорит самым спокойно-умиротворяющим тоном:
— И то, и другое, Северус.
О, только не этот тон! У меня падают руки, но я снова их поднимаю и продолжаю спокойно паковаться. Склянки налево, амулеты направо, это лучше бы сжечь... Потом. Нет, прямо сейчас.
— Что ты делаешь? — обеспокоенно спрашивает портрет.
— Ухожу, — я стараюсь так пожать плечами, чтоб это не было похоже на тик. — Но не переживайте, мы скоро увидимся.
Несмотря на оптимизм в моём голосе, Дамблдор заметно бледнеет. Может, я плохо изображаю оптимизм. Прочие портреты начинают возбуждённо галдеть, Альбус досадливо морщится, бросает мне: «Подождите секунду», и перебирается на портрет к Финеасу Найджелусу. Я жду секунду. Если б он сказал - две секунды, я ждал бы две. Если три, то три. Я его ненавижу. И себя ненавижу. Я всех ненавижу. Спасите меня кто-нибудь от этого! Потом можете сразу убить, но спасите. Что ж я с утра не повесился! Если он всего лишь попросит не дурить и мирно работать учителем, пошлю его к чёрту.
Финеас Найджелус отправляется утихомиривать остальные портреты, а Альбус возвращается в свою парадную раму.
— Северус, ты не можешь уйти, ты должен быть в Хогвартсе первого сентября.
— Подите к чёрту.
— Я только что от него, и мы прекрасно сыграли в шахматы, — отмахивается Альбус.
Да уж, вас директор, сам чёрт не обыграет. Мы оба усмехаемся непроизнесённой шутке. Что ни говори, славный был старик — было, с кем поболтать. Очень жаль, что пришлось его убить. И всё же я с успокоением, почти с наслаждением ощущаю, как твёрдая рука ставит меня на привычные рельсы. Ошейник затягивается, и я машинально потираю шею, понимая, что до петли уже не допрыгнуть. Целый день свободы! Хорошо, что хоть кофе успел попить.
— А тридцать первого августа я не могу быть в Хогвартсе? — я продолжаю хорохориться — ритуал требует как минимум пяти отказов. Если б Альбус хотел сказать что-то нормально, он сказал бы нормально. Но он начинает мудро улыбаться и протирать очки. Чёрт. Всё настолько плохо? Волдеморт воскрес? Поттер умер?
— Ты понимаешь, о чём я, — спокойно произносит бывший директор. — Ты должен остаться деканом Слизерина.
Должен. Деканом Слизерина. Даже не знаю, как я справлюсь. И кто, кроме меня, мог бы справиться с такой архисложной задачей. Я жду пояснений, но портрет их не даёт. Чем менее он конкретен, тем хуже. Так. Деканом Слизерина... Пока пронзительно-голубые глаза убиенного мной наставника не пробуравили дыру в моём черепе, безнадёжно подчинив мозг, я один за другим выдвигаю ящики стола в поисках пергамента. Ах да, я волшебник! Наколдовываю себе подходящий листок, достаю перо из директорской чернильницы и сажусь писать. Портрет пытается заглянуть мне через плечо, но угол наклона не тот, и ему приходится спросить:
— Что за творческий порыв, Северус?
Его голос звучит очень устало, и я на миг перестаю писать. Но тут же спохватываюсь и продолжаю.
— Хочу официально уведомить Минерву о своём увольнении. Во избежание недоразумений. Но у вас ещё есть пара строчек, чтоб убедить меня в моих преподавательских талантах.
Он не убеждает. Хотя я талантливый. Значит, дело не в сомнительной должности и вообще не в том, как я отлично налаживаю школьную работу. А я так надеялся! Рука начинает мелко дрожать, но с этим я умею справляться. А паузы до сих пор держу хуже.
— Так вы скажете, что случилось?
— Я собирался. Но меня тревожит твоё душевное состояние, — с отеческой заботой отвечает портрет. — Я боюсь, что ты сбежишь.
Он до сих пор боится, что я сбегу. И правильно. Когда-нибудь сбегу точно. Это привычка детства — сбегать из дома. Но мне не десять лет. И даже не двадцать, и даже не тридцать. Мне почти сорок, и призыв к порядку звучит как-то смешно. Нет, мне не смешно. Я устал доказывать, что я не трус. Интересно, от чего я должен бежать, если не бегал от Волдеморта? Страх и интерес — мои краеугольные камни, но я о них помню и спокойно дописываю последнюю строчку.
— Я думал, мы это уже обсуждали, Альбус... — я не понимаю, почему он тянет время и так пристально на меня смотрит. Я тоже смотрю на него. Пристально. Альбус отворачивается.
— Это было до того, как ты устроил пожар в больнице, скрылся оттуда и провалился сквозь землю, — говорит он со вздохом.
Теперь это так называется? И я не проваливался, я уехал на поезде. И почему я не удивлён его осведомлённостью?
— Не думал, что мисс Скиттер уже на том свете. Простите, Альбус, я бы не стал так ронять репутацию Хогвартса, если б знал, что ещё буду иметь к нему отношение. Но это поправимо, — отвечаю я, проставляя дату на документе.
Если б я хотел устроить пожар в Мунго, Волдеморт вывернул бы меня наизнанку за такую попытку. В буквальном смысле. Тревожный звонок: воспоминание о Лорде вызывает привычную, но пока ещё лёгкую оторопь. Мы с ним плохо расстались. И кто знает, мёртв он на самом деле или нет. Все говорят, что мёртв, но лично я никакого тела не видел. И не представляю, что могло его убить. Я — самое доверенное лицо Дамблдора, но я этого не представляю. Все мои боевые заслуги — игра вслепую. Потому что у Дамблдора нет доверенных лиц. У магов такого полёта их не бывает.
Метка уже начинает чесаться — надо бы глянуть, но при директоре неудобно. По-моему, пока это нервы. По-моему. Та же паранойя одолевала меня и в прошлый раз, а потом оказалось, что так и есть, и не надо говорить, что у меня паранойя. Паранойя у Альбуса. Он опять глядит на меня тем же испытующим взглядом. А я гляжу на него. А он на меня. Ему-то я чем не нравлюсь? Определённо, не нравлюсь. Он прямо расстроен.
— Репутации Хогвартса ничто не страшно с тех пор, как его с отличием окончил Том Реддл, — произносит Дамблдор. — Я хотел поговорить не об этом. Поверь, Северус, я действительно не знаю, как поступить. Я не раз убеждался, что ты не бежишь от испытаний, но это может оказаться тяжелее других.
Ещё тяжелее? Как прекрасна жизнь!
— Я так понимаю, у меня и не было шанса сбежать, — отвечаю я, обмакивая перо в чернильницу.
— Северус, я справлялся о тебе не для того, чтоб следить за тобой, — убеждающе произносит портрет, и я сразу безоговорочно ему верю. Настолько, что у меня вырывается нервный смешок.
— Я лишь опасался, что ты что-нибудь натворишь или что-нибудь с собой сделаешь, — признаётся Дамблдор.
— А вы предпочитаете сами что-нибудь со мной сделать, — киваю я понимающе. — Честное слово, Альбус, вы накрутили вдвое больше кругов, чем нужно. У меня уже чернила высохли на пере. Если вам есть, что сказать — говорите, если нет — я ставлю подпись. И ухожу. И, клянусь, вы до меня не дотянетесь.
В какую-то секунду мне кажется, что он всё-таки решится раз в жизни открыть карты, но он, конечно, молчит. Я пожимаю плечами, подношу перо к пергаменту, и Альбус вздрагивает. Альбус — вздрагивает. Его выражение лица ясно говорит: «Что я натворил!», но я бессилен угадать, в чём он там просчитался. Такой маг, как Дамблдор, может натворить многого. На столь недостижимых уровнях я перестаю его понимать. Я впервые абсолютно его не понимаю.
— Ты не должен... — глухо начинает портрет, но я больше не могу это слушать и, наконец, соглашаюсь с ним.
— Я не должен. Вам ничего, Альбус. Я сдержал своё слово, вы своё не сдержали. Но Волдеморт мёртв, и наш договор исчерпан.
Найдёт себе другую марионетку — вон и Поттер подрос! Я вдруг ощущаю, до чего длинный был день, и до чего я устал. Я просто не могу больше. Я не могу всё это выносить, боже мой. Лили, я не могу! У меня болит шея, у меня болит всё тело, у меня душа болит, наконец. И что мне было не умереть в больнице! Так нет же, хотелось самому, а не от руки Лорда. Так и умереть самому не дают! Вот что я сделаю — я больше не буду отвечать этому заговоренному портрету.
Я ставлю подпись, и по лицу Альбуса начинают катиться слёзы. Господи. Я вскакиваю на ноги, роняя перо. Дамблдор вскакивает следом за мной, кричит «Нет!», и я рефлекторно замираю.
— Стой, где стоишь.
Я и так стою. Он убеждается в этом долгих пять тик-так метронома и с облегчением опирается на раму портрета. У него такой вид, будто я чуть не сровнял с землёй Хогвартс. Я, наверное, мало понимаю в магии, но, по-моему, в замке всё спокойно. И я не собирался ничего рушить. Я в бешенстве, но я не настолько плохо собой владею. Владел бы хуже, давно бы отмучился у менее разговорчивого Хозяина. Я так часто подозревал Дамблдора в безумии, что перестал это подозревать. Я снова пытаюсь понять его, но снова не понимаю. Старик продолжает плакать, опираясь на раму. Кажется, он вот-вот её вытолкнет и очутится в кабинете. Я бы не удивился. Но мёртвые не воскресают.
— Северус, умоляю, — произносит он, и меня пробирает оторопь. — Я умоляю тебя отложить свои... личные дела и сделать, как я прошу. Просто поверь мне. Сейчас. Поверь мне. Не исчезай. И не сходи с ума.
Мне кажется, последнее он сказал без переносного смысла. И кто из нас сумасшедший?
— Вы до такой степени хотите, чтоб я остался деканом? — уточняю я, всё ещё не в силах поверить. В чём тогда испытание — Волдеморт проклял и эту должность? Но Альбус кивает, и я понимаю, что попусту трачу время, когда ещё мог бы осуществить хоть одну мечту — выспаться. Мало ли, как там дальше пойдёт...
— Я хочу носок, Альбус, — говорю я, без его разрешения возвращаясь к столу. Я не спешу, я наслаждаюсь — в кои-то веки — замешательством Дамблдора. — Большой, полосатый и тёплый.
Альбус замирает. Никак, он и впрямь поверил, что я тронулся! Как бы не так — даже ему затруднительно сорвать мои нервы, у меня их просто не осталось. Я огибаю стол и подхожу к портрету, упиваясь тем, что он начинает следить за мной с опаской, как за подползающей змеёй. Я сближаю наши лица, насколько это возможно, и продолжаю абсолютно серьёзно:
— Можно старый тапок. Ленточку для бороды. Любую часть вашего гардероба. Я возьму даже нижнее бельё.
Он, наконец, понимает, а я, наконец, испепеляю свой пергамент и направляюсь к двери. Кто бы сомневался!
— Куда ты? — с тревогой вскидывается Альбус.
Это уже слишком. Слишком даже для него, но я отчаиваюсь что-то понять. Кесарю кесарево.
— В Лондон, — отвечаю я самым безобидным тоном. — Я должен проследить завтра утром за отправкой своих учеников.
— Лучше заночуй в замке, — Дамблдор так встревожен, что я начинаю верить — он боится, что мистер Филч и эльфы захватят без меня Хогвартс. — Завтра приедет Минерва, и все остальные... — успокаивает он меня.
Да я не нервничаю. Не настолько, чтоб не дотянуть до приезда Минервы.
— Главное, скажите, будет ли Поттер. Я выйду встречать его с цветами.
Как всегда при упоминании о Поттере, пенсне моего директора подёргивается печальной дымкой.
— Северус, поверь, Гарри тоже нелегко и будет ещё труднее, — сообщает он очередную сенсацию, но я только отмахиваюсь — когда было иначе?
— Я вам нужен первого, буду первого.
— Тебе не обязательно садиться в экспресс, — продолжает настаивать Дамблдор. — Вряд ли в Слизерине будет много студентов. Справятся без тебя.
Он мне не верит. Это так обидно.
— Тем более, — ему-то я могу улыбаться, сколько хочу. — Прослежу, чтоб их не побили все остальные студенты. Я как-никак... декан.
Декан факультета Слизерин. Видимо, на моём лице всё-таки проступает какая-то гамма чувств, и Дамблдор снова спрашивает, не лучше ли мне заночевать в Хогвартсе. Нет, мне не лучше. Мне всё хуже и хуже.
— Но завтра ты вернёшься, Северус? — переспрашивает он очень настойчиво. — Ты вернёшься?
— Уж поверьте моему слову, — отвечаю я, прежде чем выйти из кабинета.
Надеюсь, его это успокоило. Где найти второго идиота, который бы так держал слово, как я.

Глава 2


Но нежданно в тёмном перелеске
Я увидел нежный образ девы
И запомнил яркие подвески,
Поступь лани, взоры королевы
Н.С. Гумилев


Остаток вечера я брожу в прострации по Косой Аллее и пытаюсь собраться в школу, так и эдак склоняя про себя светлую память того, кто главным образом обеспечил нам победу — Альбуса Дамблдора. Это действует, как привычная мантра, и немного успокаивает. Я даже докупаю несколько вещей, необходимых для предстоящего учебного года. Если этот год хотя бы состоится, в отличие от прошлого. Но что бы там ни скрывал портрет Альбуса, он не сказал, что детям нельзя возвращаться в Хогвартс. Значит, не всё потеряно. Я мало разбираюсь в градациях «неплохо», я специализируюсь на кризисных ситуациях, но мне кажется, что вообще всё нормально. Насколько это возможно вскоре после войны. Нормально — в заново открывшейся аптеке, где мне продают кое-какие компоненты для зелий. Надо же теперь чем-то залечивать горло, иначе я просто не смогу читать лекции.
Нормально — в книжном магазине с пока ещё заложенными кирпичом витринами, где я скрупулёзно выбираю какие-то справочники, пытаясь настроиться на новый учебный год.
Нормально — на полупустых улицах: прохожих немного, потому что уже схлынула обычная перед первым сентября толпа. Но люди выглядят спокойными, и некоторые даже здороваются. Изображения Метки на стенах закрашены, авроры на постах расставлены — тишь да гладь. Отчего же меня трясёт? Главным образом оттого, что я ничего не ощущаю. Не считая самих приступов панического страха, которые пробудил Дамблдор. Я бы даже не сказал, что предчувствую что-то плохое. Мне просто страшно. Куда же мне деться-то? Несколько раз в закоулках я, не удержавшись, проверяю Метку. Она почти не видна, но это ничего не гарантирует.
В последнем магазине я надолго и очень глубоко задумываюсь над выбором между тёмно-зелёной и тёмно-серой мантиями, а на самом деле над тем, не поискать ли мне Поттера. Продавец, не выдержав столь тяжких размышлений, осторожно предлагает мне любые оттенки чёрного. Я осторожно предлагаю ему... не мешать мне думать, думаю ещё минут десять, забираю обе мантии и ухожу.
Пожалуй, не буду искать Поттера. Отдохну ещё несколько часов от этой ходячей Авады. Он всё равно ни черта не знает, а если знает, то мне не скажет. На самом деле мне не хочется опять смотреть ему в глаза — в последний раз это было особенно трудно выдержать. И я многовато рассказал ему перед тем, как попасть на руки к аврорам и колдомедикам. Ерунда — переживу. Но как-нибудь завтра. Я внезапно ощущаю резкий приступ усталости — пора бы озадачиться лечением и отдыхом. Я же так нужен обществу!
Аппарирую восвояси, но и дома могу только мерить шагами комнаты, ощущая мучительное сердцебиение и гадая, что означало поведение Дамблдора. Перед пыльным зеркалом я учусь повязывать шейный платок, так чтоб не стать назавтра центром внимания. И продолжаю думать. Вглядываюсь в своё отражение и стараюсь понять, на многое ли я ещё способен, и что, Мерлина ради, пытался разглядеть во мне Альбус. Кажется, ничего не поменялось, не считая, конечно, шрамов, оставленных ядовитой тварью. Если начать нормально есть, я даже буду немного отличаться от призраков. Всё наладится, я неистребим, как плесень в подземельях. Наверное, я неистребим, если убить меня не удалось даже Лорду. Но, Мерлин, отчего у меня так дрожат руки?

* * *

В результате я не спал ни часу, но на платформе девять и три четверти оказываюсь раньше первых. Экспресс ещё не подали, прохладно, и рельсы ослепительно сверкают на утреннем солнце. Я возвращаюсь в Хогвартс. Я помешался.
Платформа начинает заполняться, и я начинаю методично отлавливать своих сразу на выходе, сгоняя под крыло. Они хотя бы делают вид, что рады меня видеть. Во всяком случае, больше прочих. Я не удивлён отношением — я как-то так и предполагал. Даже в лучшие времена — в бытность мою в Ордене Феникса и при жизни Альбуса — я ловил все эти бесконечно-настороженные взгляды.
Я, правда, так и не оказался предателем. Но и не перестал им быть. Хорошо, что объятия от каждого, кто проходит мимо, не входят в программу утра, а то у меня опять разболелась шея. Не надо было так долго стоять на сквозняке. Мне кажется или зелёная мантия греет хуже чёрной? Кажется, понятное дело. Я потуже затягиваю шейный платок и внимательно приглядываюсь к гриффиндорцам. Их больше, чем нас, но пока они не проявляют явной агрессии. Пока, по крайней мере, нет Поттера. Но слизеринцы всё равно чувствуют это сдержанное отторжение растущей толпой, и в нашем гнезде тихо, как на кладбище. Или мои студенты, как всегда, подпадают под моё настроение. Настроение портится всё больше, и паника подкатывает с новой силой. Я дожидаюсь Драко и подманиваю к себе.
Младший Малфой (пока ещё младший, но в следующем месяце планируется новое заседание Визенгамота) узнаёт меня, как и все, не сразу, и приближается с опаской. Ещё бы — он ведь искренне служил Волдеморту. А я понарошку. На самом деле, всего его служения не хватило даже на срок в Азкабане. Судя по тому, что он здесь. Но его отец в тюрьме, дом в руинах, а мать в истерике. И образование надо как-то заканчивать. Он мнётся, стараясь какое-то время стоять независимо, но, как всегда, не выдерживает, и осторожно подходит. Выглядит слегка прибито, но, думаю, отойдёт.
Во всяком случае, у Драко хватает сил улыбнуться и сказать, как он рад видеть меня в добром здравии. Похоже, меня вообще не очень ждали. По крайней мере, не так скоро. Но радость Драко совершенно искренняя — он уверен, что без меня его разорвут. Всё может быть, если не включит мозги. Малфой старательно пытается наладить светскую беседу, но я отмахиваюсь от него, потому что как раз подают Хогвартс-экспресс. Оставляю Драко ловить отстающих в качестве прививки от страха и отправляюсь рассаживать остальных. Главное, не допустить смешанного состава. Распределяю всех по шесткам и устраиваюсь в последнем пустом купе — на случай появления опаздывающих и для лучшего контроля ситуации. Проще было бы окопаться в отдельном вагоне, но, не дай Мерлин, его отцепят.
Платформа уже полна, но сперва грузятся преимущественно пунктуальные равенкловцы, потом непунктуальные хаффлпаффцы, потом гриффиндорцы, которые дольше других вылавливают своих на перроне. Там шумно, как никогда — ещё бы! Отбытие в Хогвартс — знамение победы. Только за моей спиной никто не вопит. За моей спиной либо молчат, как мыши, либо плачут ровно десять купе. Чтоб скоротать время, я прикидываю на память, как распределяются среди моих подопечных родительские сроки заключения. В соответствии с этим их и будут травить. И в соответствии с этим мне надо будет их куда-нибудь ненавязчиво изолировать. Чтоб всё это ещё и выглядело как нормальное течение мирной жизни.
Все прошлогодние наработки с готовностью всплывают у меня в памяти, и мне немыслимо хочется соскочить с этого весёлого поезда. Можно под его же колёса. Но я, разумеется, не двигаюсь с места — такая акробатика ещё больше уронила бы честь моего факультета, если от неё что-то осталось. Мой факультет. Мой факультет... И почти каждый в душе меня ненавидит. И сильно ненавидит по аналогии с Поттером — я же предал их родителей. Вместо одного будет сорок. Держись, Северус. Это слизеринцы, и с ними ты умеешь справляться. Поттер хотя бы убить пытался, но они и этого не сделают — я им нужен. Я очень всем нужен.
Люди проталкиваются по вагону в ту и в другую сторону, а я сижу, как всегда, один, и думаю о хорошем — о том, что Поттеру осталось доучиться последний год. Может, хотя бы он не появится? У него достаточно денег на домашнее образование... Но насколько я знаю Поттера, шанс на это ничтожно мал. Надеюсь, он хотя бы преподавать не останется. Буду ставить ему баллы пониже. Но сомнительная радость ещё с годок поиздеваться над Поттером тоже не особенно греет. Во-первых, надежда магического мира сбылась, и нападать на неё станет сложнее. Во-вторых, потому что фоном ко всем мыслям звучит хорошо отлаженный метроном. Что не договаривает Дамблдор? Что не договаривает Дамблдор? Что не договаривает Дамблдор? И где, наконец, Поттер? Если с ним что-то случилось, значит всё очень плохо.
Но появляется не Поттер, а снова Драко.
— Скоро трогаемся, сэр. Вряд ли кто ещё подойдёт.
Я милостиво киваю, хотя в глазах Малфоя плещется страх, и я понимаю, почему на самом деле он шмыгнул в вагон. Победный гул взлетает на несколько децибелов, и я впервые за сутки испытываю хоть какое-то облегчение. Поттер грядёт. Живой, судя по восторженным воплям.
— Сэр, можно с вами... — бледнея, начинает Драко, но осекается под моим взглядом. Я не хочу его успокаивать, я хочу спокойно поразмыслить над тем, что не договаривает Дамблдор. И, возможно, вздремнуть. Говорить затруднительно из-за шума, я быстро набрасываю заглушающие чары, и Драко немного приходит в себя. Я его понимаю. И понимаю гробовое молчание десяти купе за моей спиной. Они боятся, что нас сбросят с поезда. Или опрокинут вагон. Или просто побьют.
— Сядете в самом конце, мистер Малфой, — говорю я старосте Слизерина. — Если что-то начнётся, дадите знать мне.
Драко спадает с лица, но покорно кивает. Пусть пашет — он мне должен. Звуков снаружи не слышно, но мы ощущаем, как от криков вибрируют стены, и меня накрывает очередным приступом паники. Не от воплей снаружи. Я не знаю, почему, я сам не ожидал этого. Я был в ситуациях и похуже празднования победы. Наверное, я заметно бледнею, потому что Драко быстро спрашивает, не надо ли мне чего, и испуганно оглядывается в конец вагона. Мне надо. Мне надо сойти с проклятого поезда. А Драко, по-моему, переигрывает.
— Воды, — говорю я ему серьёзно. — Мне нечем запить яд.
Наследник рода Малфоев вздрагивает, но, наконец, уходит. Видимо, за водой. И за стаканом. Ещё один не в себе. Здравствуй, первое сентября! Я наколдовываю себе стакан, наливаю воду Агуаменти и оставляю волшебную палочку лежать у руки — в дань одолевающей меня смутной тревоге. На самом деле, я очень сомневаюсь, что праздничная толпа перейдёт в нападение, но раз другой опасности не видно, я решаю не закрывать дверь купе, пока не тронется экспресс. Так, на всякий случай.
Ликования снаружи больше не слышны, но они уже перекинулись внутрь поезда. Передние купе взрываются скандирующим: «Гарри-Гарри!», и Поттер торжествующе вопит через весь вагон:
— Народ, мы едем!
Если ему и тяжело, как обещал мне Дамблдор, он не по годам хорошо это скрывает. Я бы сказал, что он счастлив. Ну да, мы же победили Волдеморта! Они победили. Нет, не выдержу. Надо сойти с поезда, чтоб не пришлось прыгать. Я даже делаю неосознанное движение, чтобы встать, но я не хочу столкнуться в узком проходе с легендой магического мира. Боюсь, что не смогу в достаточной мере выразить восторг. Восторг достигает апогея. Кроме «Гарри!», теперь к


Сообщение отредактировал Агамма - Среда, 07.05.2014, 17:39
 
GehennaДата: Воскресенье, 27.04.2014, 22:27 | Сообщение # 2
Подросток
Сообщений: 6
« 0 »
А откуда тут появится Лили Эванс или это будет тайм тревел?
 
АгаммаДата: Среда, 07.05.2014, 19:14 | Сообщение # 3
Подросток
Сообщений: 18
« 2 »
Глава 3

Никто не знал, что эта лань
С приходом ночи оживала,
И светом ярким, как янтарь,
Аллею парка заливала.
А. Вечеровская


Я решил так — настроюсь сразу на то, что в Хогвартсе Волдеморт, и он уже убил Поттера. Не то чтоб мне этого хотелось — столько трудов насмарку! Но если на такое настроиться, мало что ещё прошибёт. Как-то сильно меня прихватило в этот раз — давно такого не было. Залежался в больнице, решил, раз мирное время, можно слегка расслабиться. А нельзя — моё безумие тут же распустило руки. Безумию поддаваться опасно — так я стану окончательно бесполезен. Три, два один...
Я, наконец, выхожу в коридор. Основная масса учеников уже покинула вагоны, и тем лучше — самое время для нас. Стучу условным стуком поочередно в одну за другой двери, и слизеринцы тоже начинают выбираться. Бледные, но немного приободрённые тем, что живыми добрались до Хогвартса. В Хогвартсе какой-никакой, а порядок. В последнем купе Драко подробно рапортует мне, что всё более-менее. А воды декану так и не подал. Видимо, и он хочет, чтоб я жил. Ладно, поживу ещё, так и быть.
На воздухе становится немного легче и голове, и сердцу, но пока мы следуем к запряжённым фестралами повозкам, я всё равно не могу думать ни о чём, кроме... кроме... Лучше вообще ни о чём не думать. Драко пытается завести со мной сложный диалог о судебном процессе Визенгамота и возможных лазейках в нём, но я откладываю все разговоры на потом, сославшись на количество ушей. Все эти уши нестройной колонной бредут следом за нами. При виде Хогвартса они оживляются, как все нормальные дети, и я уже слышу робкое шипение своих змеек:
— А что случилось-то?
— Может, и ничего. Он всегда, как с похорон.
— Нет, но сегодня особенно. Они ж победили — радоваться надо...
— Мы победили — мы! Ты не путайся, а то и пожрать не дадут.
— А это от змеи, да? Слушайте, он теперь вообще говорить не может?
Могу. И всё слышу. Малфой понимает мой взгляд, цыкает на остальных, и оставшийся путь мы проделываем в благодатной тишине похоронной процессии. Меня тянет спросить вот хоть у Драко, не знает ли он про своего приятеля Поттера чего-нибудь, чего я не знаю. Но я затрудняюсь так сформулировать вопрос, чтоб чистейшие голубые глаза Малфоя не выпали из орбит, и чтоб он при первой же встрече не сболтнул об этом самому Поттеру.
У повозок нет никакой толчеи — все разъехались, и фестралы уже нетерпеливо бьют копытами, поджидая нас. Позже добираются только первокурсники — их Хагрид, как водится, укатывает по Озеру. Так что, когда мы оказываемся в Хогвартсе, все уже сидят за столами. Не забывать — Волдеморт, мёртвый Поттер...
Мы входим в Большой Зал, и там всё, как должно. В смысле, Поттер жив. А Волдеморт не воскрес, и никто больше не воскрес. А я на что-то надеялся? Я никогда себе в этом не признаюсь, но даже видя, как Минерва подзывающе машет мне рукой, нарочно не реагирую, ненавязчиво отирая холодный пот. Я боюсь того, что она скажет. Наверняка передаст какую-нибудь неудобоваримую чушь вроде того, что мне надо отыскать в какой-нибудь дыре какое-нибудь копьё Мерлина и незаметно подкинуть Поттеру ровно в полнолуние, стоя спиной к востоку. А то на всех нас падёт проклятие Волдеморта. Или рухнет Хогвартс. Или Лорд опять начнёт воскресать. Как же всё надоело! Добрые волшебники, будьте так добры, убейте меня сразу.
Увы, притягательную мечту о смерти приходится отложить — когда ещё выдастся свободная минутка для смерти! Но ещё пару минут я добросовестно обсуждаю в уголке с Малфоем, кому и как надо давать взятки в Визенгамоте. И сколько за какие взятки сидеть. И пусть лучше Нарцисса сама ко мне забежит, когда выйдет из осенней депрессии — она хоть не значилась в списках Пожирателей Смерти. Заглушающие чары не нужны — за гриффиндорским столом без конца хохочут и запускают фейерверки, образовав подобие митинга вокруг великого Поттера. Я запоминаю, сколько надо будет снять баллов за нарушение пожарной безопасности в только что отстроенном замке, и совсем уже задним фоном отмечаю, что Поттер, гогочущий в обнимку с хорошенькой и рыженькой Уизли, не походит на человека, которому только что явился призрак матери.
Тем временем слизеринцы заканчивают рассаживаться и ругаться через два стола с гриффиндорцами. Равенкловцы принимаются обсуждать новое расписание, хаффлпафцы принимаются обсуждать меню. Пора начинать. А кого ждём? А, меня. Минерва не выдерживает и сама встаёт с кресла, и я поспешно ей киваю, давая знать, что понял намёк. В конце концов, это из ряда вон — чтоб директор бегал за деканами. Неужели всё в самом деле так серьёзно? Вроде, свечки парят, звёздочки сверкают, все веселятся... Правда, и в прошлый раз было так же. И в позапрошлый. Шутки в сторону, но если Волдеморт вернётся, всем мало не покажется, и мне в первую очередь. Во вторую после Поттера, всегда во вторую.
Я, наконец, поднимаюсь к Высокому столу и тихонько проскальзываю мимо кафедры, возле которой Минерва готовится начать особенно радостную речь. Рядом на цыпочках стоит Филиус и подсовывает ей записки — про что не забыть сказать, и тут же строчит новые на блокноте. Я не хочу их сбивать, но МакГонагалл вдруг бросает взгляд в зал и почти панически хватает за руку Флитвика, так что тот рассыпает свои листочки.
— Где Северус?!
Плохо дело, если я так нужен. Или её Дамблдор заразил?
Я сбиваюсь с шага и сообщаю как можно тише:
— Я здесь, Минерва. Как всегда, за левым плечом директора. Всё в порядке.
По лицу МакГонагалл мне не кажется, что всё в порядке, но она заметно успокаивается. Может, Минерву так терзает совесть за то, что при нашей последней встрече она чуть меня не убила? Не стоит. Все знают, что я не злопамятный. Я понимаю, что ей нужно собраться перед вступительным словом, и ретируюсь на дальний край Высокого стола — чтоб иметь возможность в случае чего быстро оказаться у стола Слизерина. Всё-таки, первый заезд в Хогвартс после войны. И ещё Дамблдор со своими загадками, мало ли...
За столом сидящая по левую руку Сибилла немедленно начинает докладывать, что видела в хрустальном шаре огромную змею, которой мне надо бояться, а ещё меня в скором будущем ждёт большое счастье и положительные изменения на личном фронте. Но мне не до Сибиллы. Мне опять страшно, страшно, страшно. До того, что хочется вскочить и бежать. До того, что холодеют руки и обрывается дыхание. Да что со мной сегодня?
Я рефлекторно отключаюсь — от Сибиллы и заодно от речи МакГонагалл, заставляя себя сосредоточиться на текущих делах, а то когда ещё? Мне становится легче, и я в последний раз пересчитываю студентов за унылым слизеринским столом. А то я в этом году не успел составить списки. Вчера я был так глубоко потрясён истерикой Дамблдора, что даже не глянул, как там подземелья — вдруг их затопило всклень. И не посмотрел, какая часть замка закрыта — Аргус что-то упоминал об этом. Я не знаю ни нового состава преподавателей, ни изменений в программе — ручаюсь, что программа прошлого года, составленная ещё при Лорде, резко устарела. Не зря же всех согнали переучиваться по новой. А ведь во всё это опять придётся вникать! И ещё неизвестно, что за камень за пазухой у Минервы. Ох, голова моя...
Минерва, наконец, заканчивает вводное слово и торжественно разворачивает свиток с именами первокурсников. Ещё час распределения, и я составлю в уме приблизительный учебный план. Выносят табурет, на табурет ставят шляпу Гриффиндора, отворяются двустворчатые двери Большого Зала, и передо мной взрывается галактика. Я не вскакиваю исключительно потому, что перестаю ощущать своё тело. Я только не понимаю, я один её вижу или все видят, и видят ли они то же, что я?
Должно быть объяснение, но всё равно шок слишком силён. И я смотрю, смотрю, смотрю и забываю моргать. Мне уже всё равно, в чём тут дело. И всё равно, какое у меня при этом лицо — все давно привыкли не глядеть в мою сторону. Если умру, но буду сидеть прямо, разница не сразу будет заметна. Но я не хочу умирать, я просто хочу смотреть. Как переворачивается мир. Как она останавливается у дверей и с улыбкой пропускает мимо себя первоклашек. Как она под ликующие крики идёт по центральному проходу. Как она берёт у Минервы список и останавливается возле Распределительной Шляпы. Берёт у Минервы список... То есть, она материальна. Но это не образ из моей памяти, что пугает ещё больше. Она старше, хоть и не сильно изменилась. Меньше, чем я, к примеру. Она вполне могла бы так выглядеть, если б... не умерла. Только цвет волос кажется мне немного другим, но я могу помнить неточно...
Я не понима... Я не понимаю, кто она? Что она? Что это за магия? Никто, кажется, не шокирован, так что, я хуже других? Давно подозревал, что хуже, но думаю, всем просто известно что-то, неизвестное мне. Судя по реакции Сибиллы, это правильная догадка. Но Сибиллу бессмысленно расспрашивать — она мыслит слишком неординарно и может не знать, как всё на самом деле. А... как всё на самом деле? Я заставляю себя собраться, как на чаепитии у Лорда, но не могу. Я не могу... Я почти слышу, как рушатся барьеры в сознании, и чётко ощущаю, что схожу с ума. Вот сейчас, в эту минуту. Но я не хочу! Я забываю про осторожность и панически ищу глазами Поттера. Поттер скандирует вместе с остальными и откусывает голову шоколадной лягушке. Мгновенно давится ею, но пока не понимает, почему. Уизли принимается колотить своего приятеля по спине, пытаясь вбить в стол, но Грейнджер, наконец, толкает Поттера под руку, и он смотрит на меня глазами, полными слёз удушья. Смотрит на меня, смотрит на меня...
Я перевожу взгляд на волшебницу с Распределяющей Шляпой в руках. Она стоит лицом к залу и первокурсникам, но ненадолго оборачивается к Высокому столу с той же неподражаемой улыбкой. Неповторимой. Я на секунду ловлю её взгляд, и у меня разрывается сердце. Я понимаю, что это она. Я не знаю, почему. Может, потому что только что смотрел на её сына. Или просто потому, что понимаю. Это Лили. Каким-то непостижимым образом это Лили.
Это имя кричат ото всех столов, это имя, всхлипывая, повторяет Сибилла и, улыбаясь, шепчет Минерва. Только я ничего не говорю. Я... кажется, умер. Или вот-вот умру. В глазах темнеет, как ночью, и мне приходится вцепиться в стол, чтобы не упасть. В этот момент, как нарочно, начинают поднимать героев магического мира в знак нашей полной победы над Волдемортом. Я покорно встаю вместе со всеми, но не остаюсь стоять. Я прошу Сибиллу передать по столу, что я только вчера из Мунго и должен проверить подземелья. Судя по лицу Сибиллы, я как-то не так это говорю, потому что, уходя, слышу, как она испуганно лепечет в адрес МакГонагалл:
— Но я ему сказала... Осторожно, как вы просили, Минерва! Но я и впрямь видела...
Я стараюсь не глядеть в сторону Высокого стола, я стараюсь не бежать. Тихо проскальзываю вдоль стены за спинами слизеринцев и как раз, когда кульминация достигает своего апогея, закрываю за собой дверь Большого зала. Аргус, бормочущий что-то про грязь в холле и оторванные ноги, при взгляде на меня роняет щётки и пятится. Плевать на Аргуса.
Я устремляюсь к себе, во тьму, в подземелья. Там, кстати, войны как не было, но мне уже безразлично — хоть бы весь факультет провалился! Но лестницы и этажи на месте, и я добегаю по пустому коридору до своего старого кабинета. Ключ искать некогда — я открываю дверь магией. Закрываю её магией, накладываю заглушающие чары на случай, если буду орать или кидаться мебелью. Отбрасываю волшебную палочку от греха подальше. И падаю в обморок.
Выхожу из обморока и слышу повторяющееся с частотой метронома «Северус, Северус, Северус...». Что бы это могло значить? Я, и не поворачивая головы, знаю, что находится в той стороне кабинета. Там над шкафом висит пейзаж, изображающий кладбище. Специально, чтоб Дамблдор захаживал не чаще необходимого. Сейчас он, видимо, ощущает необходимость. Бесконечное повторение собственного имени начинает сводить меня с ума, и я киваю в знак того, что начал его слышать.
— Северус, я сейчас всё объясню вам, — проникновенно обещает директор.
Всё. Какое прекрасное слово. Он начинает объяснять, но я ничего не понимаю. Он слишком быстро пытается заполнить моё схлопнувшееся сознание чудесами высшей магии. Магия — что это? Кто я и где я?
— Северус! — в голосе мёртвого директора звучит беспокойство, но я снова киваю, и он продолжает объяснять, что именно произошло в тот момент, когда Поттер стал крестражем... Чем или кем стал Поттер? Мне объясняют недообъяснённую теорию про крестражи, и я понимаю, что Альбус так аккуратно называет момент, когда она умерла. Она не умерла. Всё-таки меня тянет в обморок, мне кажется, что я падаю и падаю, хотя давно лежу на ковре. Но я заставляю себя прекратить падение — мне важно его дослушать.
Дамблдор как раз переходит к Аваде Кедавре, неуверенно запинается и начинает объяснять, что это такое. Я трясу головой — я знаю, что такое Смертельное Проклятие получше, чем он. Я даже в состоянии поверить в суммацию трёх Авад вместо двух. Редчайший случай, единственный раз в истории. Дамблдор с таким воодушевлением рассказывает, как удачно выстроились в линию Поттеры, что я сожалею о собственной Аваде. Круцио и Сектумсемпра подошли бы намного лучше. Но я молчу. И слушаю. Про то, что Джеймс отдал жизнь за жену и сына, а Лили отдала жизнь за сына, а Волдеморт был очень сильным волшебником, и поэтому Лили почти умерла, но Поттер-младший оказался под двойной защитой и последующие семнадцать лет скакал, как козлик. Любопытно, Поттер и это знал? Знал, что его прикрыли и мать, и отец?
Дамблдор аж подпрыгивает на кладбище — нет, никто не знал! Только он, только он один. Он раньше всех прибыл тогда к дому Поттеров (то-то всем, включая впоследствии Лорда, казалось странным, почему это туда отправили... Хагрида). И Сириус был не в курсе, он считал, что приехал первым, но к тому времени дом был уже разрушен... не Волдемортом, понятное дело. Волдеморт очень потом удивлялся, зачем ему приписали какое-то мелкое хулиганство. Он сказал «Авада Кедавра» три раза подряд, без малейшего сопротивления. А потом развоплотился. Откуда ж обвал и искалеченные трупы?
Тело принадлежало не Лили, тело принадлежало Марлин МакКинен... помню такую. И как она умерла — тоже. Её перехоронили два раза. Всё нормально, директор, продолжайте. По-моему, Дамблдор гордился тем, как ловко он всё обстряпал. Особенный акцент делается на закрытые гробы Поттеров. Я помню про гробы. Я там был, хотя ему незачем это знать. Я ничего не отвечаю, я смотрю в потолок и вижу звёзды. Альбус оставляет подробности того, как они с Волдемортом повеселились тогда на Хэллоуин, и начинает втолковывать мне, неуравновешенному озабоченному кретину, что Лили была вообще... ни на что негодная. В состоянии, похожем на действие Живой Смерти.
Я не совсем понимаю, что значит — в похожем состоянии? Он объясняет, что есть различия, но сути это не меняет. Он не знал, очнётся ли она когда-то, и какой очнётся. Он боялся, что она нужна Волдеморту. Он боялся, что кто-нибудь проболтается. Наверное, я. Или Поттер. Или Люпин с Блэком — те ещё были отморозки. Или вот Минерва — первейший агент на службе Лорда. Он боялся, и боялся, и боялся. И вообще, такая тяжкая ноша могла нанести непоправимый ущерб детской психике Гарри. И моей детской психике тоже. Мне впервые хочется вступиться за Поттера. Я бы предпочёл, чтоб моя мать была хоть немного жива. Но у Дамблдора были серьёзные проблемы в семье, и у него это, видимо, в голове не отложилось.
Я продолжаю молчать и считать звёзды. Я только недоумеваю: после того, как я так удачно скинул Альбуса с башни, кто ж смотрел за Лили? Альбус мнётся, но понимает, что я всё равно это узнаю, и от кого, и что я найду способ уничтожить говорящий портрет. Он сдаётся и не совсем охотно признаётся, что никто не смотрел. Он никому не мог такое доверить, и ей ничего не было надо, и она всё равно не просыпалась. А убежище было очень надёжное — с Фиделиусом, и Дамблдор сам был Хранителем Тайны. Но он, честное слово, оставил ей волшебную палочку — чтоб смогла выйти, когда очнётся. До меня упорно не доходит — а если б она потеряла память?.. Или ослепла?..
Нет-нет, она очнулась в полном порядке, как только умер Волдеморт. Авада ведь повреждений не оставляет. Почти. Правда, Лили немного испугалась — не сразу смогла сориентироваться и объяснить, кто она. Но она так подробно всё рассказывала (и так рыдала, видимо), что в результате её всё-таки свели с Гарри — мало ли? Поттер после семнадцати лет разлуки сначала отреагировал, примерно как я. И Лили тоже (надеюсь, она хотя бы не приняла Гарри за Джеймса). Весь магический мир тоже слегка тряхнуло, но все быстро пришли в себя и теперь ужасно счастливы.
Ну не знаю... Думаю, моя натренированность лучше, чем у Лили и её сына, но, кажется, у меня паралич. А я ей никто. Так, неудавшийся друг детства. Но Дамблдор делает паузу, и это, видимо, служит сигналом, чтоб и я быстренько включил кнопку счастья, но у меня вместо этого холодеет кровь. Я представляю себе, как несчастная молодая женщина бредёт где-нибудь по полю, ежесекундно ожидая нападения Тёмного Лорда. Или мечется в толпе, ликующей после гибели Волдеморта, ничего не понимает и всем пытается объяснить, что её зовут Лили Поттер, и у неё пропали дом, муж и годовалый ребёнок. Но Дамблдор заверяет, что иначе было нельзя. Зато теперь она уже окрепла, подлечила нервы и готова к употреблению.
Надеюсь, Лили хотя бы не вчера выписали, а то Альбус так рассудил, что хорошо бы ей стать деканом Гриффиндора. Всем хорошо — у неё и авторитет, и боевой опыт. Лили ведь всегда хотела работать в Хогвартсе! И с Минервой они в таких прекрасных отношениях! Не говоря о том, как это удачно для Гарри. Ну, и для меня. Лучше, чем кто-то чужой. Пока он старательно убеждает меня, что Лили Поттер лучше всех, я зажмуриваю глаза, потому что звёзды уже слепят. Мама, спой мне песенку...
Она жива.
Она, правда, жива.
Лили жива.
Но это только недавно. И меня по второму кругу начинают убеждать, что, Северус, она была почти совсем мёртвая. И даже он, Дамблдор, не знал, что делать, а раз он не знал, то и никто не помог бы. Лили даже являлась Гарри из Воскрешающего камня. Камень ещё какой-то... Один из Даров Смерти. Дары Смерти? Ах да, Северус, ты же ничегошеньки не знаешь... И добрый волшебник начинает новую сказку. Я сатанею. Я закрываю руками уши и сажусь, он понимает, что лекция окончена, и замолкает, ожидая вопросов.
— Сон Белоснежки, — говорю я в пространство. — Ей нужен был поцелуй любви. Сгодился бы и сын.
Альбус настороженно затихает — наверняка, снова пытается решить, шучу я, или спятил, или говорю серьёзно. Я говорю серьёзно. Яблоки тут ни при чём, но магов в подобном состоянии находили и раньше. На территории Британии были три случая за историю. Причины произошедшего оставались неясными, но лечение действовало. Понятно теперь, почему — раз всё дело в любви.
— Это магглская сказка, Альбус. Даже вы не можете знать все сказки.
А я знаю просто потому, что у меня идеальная память, в которой помещаются все магические знания, какие когда-то и где-то мне попадались. И потому что я не только Принц, но и полукровка.
— Ни в чём себя не вините, директор, покойтесь с миром, — прибавляю я, вставая с пола. — А лучше идите к дьяволу.
Доигрывать в шахматы. Он, наконец, начинает что-то возражать. Но я его больше не слушаю. Я вообще никогда больше с ним не заговорю. И метроном тоже встал. Навсегда. Как спокойно и тихо! И над головой просто потолок — никаких звёзд. Мне внезапно становится душно. Душно с этим портретом, в этой комнате и в этих подвалах. Надо мне... куда... нибудь... на воздух... мне надо... Я подбираю палочку и на нетвёрдых ногах направляюсь к двери. Меня окликают, но я не оборачиваюсь.
Поднимаюсь в холл, прохожу мимо Большого зала, который сотрясает разгулявшееся веселье. Выбираюсь из Хогвартса и отправляюсь, куда глаза глядят. Перед этими глазами теперь то и дело вспыхивают клочки воспоминаний, которые сплетаются и сплетаются... Но я по-прежнему не в силах постичь, как он мог так рисковать Лили? Как можно ею рисковать? Почему было не поставить охрану, почему было не сказать... мне хотя бы! Ведь он меня знает. Я бы сидел возле неё днём и ночью. Уж лучше б я все эти годы не смыкал глаз из-за Лили, а не из-за Поттера... А если б что-то пошло не так? Если б она заболела? Если б её нашёл Волдеморт? Если б она оказалась этим... крестражем?
Стоп. Я на самом деле замираю посреди осенней ночи и хватаюсь за голову. Запускаю пальцы в непривычно короткие волосы и тяну, что есть силы. Они не вырываются. Я тяну сильнее. Я ещё не встроил в сюжет треклятые крестражи. И Дамблдор долго не понимал толком, что они такое. Он наверняка опасался, что раз Гарри — крестраж, то и Лили может им быть, и тогда ей вовсе незачем просыпаться. Только Поттер сам решал, умирать или нет. А за Лили пришлось бы решать кому-то. И кого бы Альбус ни поставил в известность, никто бы не согласился. Даже Тёмный Лорд.
Новый приступ паники ничто в сравнении с предыдущими. Мне хочется немедленно бежать обратно в зáмок, обнять Лили и держать её днём и ночью, защищая от... просто защищая. Но Дамблдор мёртв — иначе ничего не рассказал бы. И Реддл мёртв — иначе она не проснулась бы. И меня, если начнут вопить про крестражи, закатают обратно в Мунго, а мне надо остаться здесь, раз Лили здесь. У меня возникает вызывающее дрожь подозрение, не была ли она здесь всё время. Ховартс всегда считался самым безопасным местом, и в нём столько потайных комнат... Альбусу даже отлучаться не пришлось бы, чтоб проверить, всё ли в порядке.
Теперь мне немного под иным углом предстаёт... всё. То, как он добивал меня здесь, в своём кабинете, после смерти Лили, убеждая, что виноват во всём я один, хотя потом нашлась куча виновных. Чтобы я не посмел расспрашивать. И я действительно не расспрашивал. Мне было двадцать лет, я очумел от горя, и я совершенно ничего не понимал во всех этих закрытых гробах и мелких нестыковках. Потом меня, несмотря на договорённости с Дамблдором, отправили в Азкабан, и там я продолжал сходить с ума... Правда, меня быстро выпустили и перевели в другие подземелья — я должен был служить правому делу, а не сгинуть без пользы. А Блэк загремел в тюрьму на двенадцать лет. Вообще без всякой вины, по шитым белыми нитками обвинениями. А ещё он приехал в Годрикову Впадину вторым после Дамблдора. Но он был упрямей, чем я, и ну никак не хотел сознаваться, что убил Лили и Джеймса, хотя к концу срока уже тоже не был уверен и болтал, что всё равно, что убил, а выглядел так, что мог припоминать что угодно — на него бы не обратили внимания.
Хагрид, в любом случае, ничего не понял — ему достаточно было дать яйцо какой-нибудь злобной твари, чтоб он забыл, даже если что и видел, и начал радостно подкидывать самого доброго на свете волшебника. Лучше всех был спрятан, конечно, Поттер — его просто выслали к магглам, хоть Волдеморт и исчез. И мальчик Гарри долгое время вообще ничего не знал, хотя всё равно был зациклен на смерти родителей. Может, он что-то чувствовал? Может, и я поэтому не мог успокоиться? Но всё это уже чересчур, да? У меня паранойя — и с чего бы?! Вполне возможно, профессор Дамблдор просто осторожный, но хороший человек, который всем сделал хорошо. Я даже готов согласиться, что в чём-то так было лучше для Поттера. Только не для меня. Но я, вообще, не вопрос. Да и какой теперь во всём это смысл?
Я опять начинаю задыхаться, я машинально разматываю шейный платок и разрываю воротник мантии, с опозданием понимая, что горло пронзает болью и сдавливает не поэтому. А я ведь мог умереть и никогда не узнать... Меня снова накрывает, и я бреду без дороги, куда ноги несут, и они выносят меня на берег Озера. Вон и берёза... Я останавливаюсь, лишь упершись в физическую преграду в виде воды. Не зная, что делать дальше, я ложусь на влажный песок и начинаю рыдать. Начинаю, но не заканчиваю. Периодически перехожу на хохот, потому что Лили жива. Но слёзы всё равно текут.
Жива! Я поздно соображаю, что ору это вслух и зажимаю себе рот, продолжая вздрагивать от нервного смеха. Надеюсь, в замке всё ещё празднуют, и меня не слышно. Мне нельзя сойти с ума, мне нельзя в Мунго. Настоящие, а не воображаемые звёзды сияют надо мной чисто и ярко, и отражаются в кристальной воде, и я думаю о том, как хорошо жить на свете, где сбываются мечты, и люди держат слово, и все волшебники добрые.
Потом я долго умываюсь ледяной водой из озера, чтоб немного очнуться, и бреду дальше, мимо тёмной избушки Хагрида, в Запретный лес. Я не зажигаю Люмос — я и так всё вижу, и здешние твари мне не страшны. Я здесь самая страшная тварь. Я захожу поглубже в чащу, вызываю Патронуса и заставляю его два часа стоять передо мной, пока я не смогу более-менее спокойно стоять перед ним. Развеиваю Патронуса, отдыхаю пару минут, прикрыв глаза и прислонившись к дереву. Вызываю Патронуса, опять падаю на колени и обливаюсь слезами. Встаю, развеиваю, отдыхаю, опять вызываю и опять падаю... Да что же это такое? Зачем мои истерики, скажем, первому курсу Хаффлпафа? Это жутко, это и Дамблдор с трудом выдерживал. А её тем более не стоит пугать. Её... Я смотрю на сияющую лань, смотрю на лань, смотрю на лань и... падаю.
К рассвету, тем не менее, достигнут некоторый результат. Я отбил колени, выплакал все слёзы, и меня почти не трясёт, потому что качает с большей амплитудой. Пора домой. Наверняка первым уроком у кого-нибудь ЗОТИ. Будем проходить добрых волшебников. Чтоб не путать со злыми. Нездорово посмеиваясь, я возвращаюсь в замок. Хогвартс спит, как убитый, после вчерашних празднеств. В холле только синий сумрак раннего утра и... Аргус Филч, опять роняющий щётки с ещё более ошалелым выражением лица. Возрыдать у него на груди? Я смеюсь и действительно обнимаю школьного смотрителя, и иду дальше. Аргус... падает на колени и хватается за голову.
В своём кабинете я первым делом сдёргиваю со стены картину с кладбищем и кидаю за шкаф. Вторым и последним делом падаю на не расстеленную постель, заботливо подготовленную замковыми эльфами, и повторяю без остановки: «Лили жива. Лили жива. Лили жива». Я очень боюсь заснуть. Я боюсь, что каким-нибудь мистическим образом наступит не второе сентября, а тридцать первое августа. И я опять очнусь в Мунго, и надо мной склонятся колдомедики и скажут, что мне ещё лечиться и лечиться.
 
АгаммаДата: Среда, 07.05.2014, 19:16 | Сообщение # 4
Подросток
Сообщений: 18
« 2 »
Глава 4

Иль благодарности от их ты роду чаешь?
Быть может, некогда (иль злости их не знаешь?)
Они прольют твою же кровь». —
«Быть может, — Лань на это отвечала, —
Но я о том не помышляла,
И не желаю помышлять».
И.А. Крылов


На следующий день в перерыве между уроками я сижу в кабинете ЗОТИ и на скорую руку проверяю эссе по остаточным знаниям на параллели Равенкло-Слизерин. Сегодня за завтраком я уговорил Минерву ради упокоения Волдеморта перекроить расписание таким образом, чтоб Гриффиндор и Слизерин не встречались, раз уж им не судьба. Иначе я ни за что не отвечаю. Я поднял эту тему главным образом для того, чтоб не пялиться с открытым ртом на декана Гриффиндора, а что-нибудь этим ртом говорить и чем-нибудь занять мысли. Но декан Гриффиндора поддержала мою инициативу, хотя по определению должна была иметь диаметральную точку зрения.
Директриса вздохнула с облегчением, признав, что странно, как такая идея никого не посетила в предыдущие годы, и мы с Лили как главные организаторы переворота в черновую перешили расписание, пристроившись у ближайшего подоконника. Одно удовольствие было видеть, как Поттер, обменявшись с Малфоем гневными взглядами, уводит свои войска от моего кабинета, а Драко чуть не со слезами умиления взирает на Лавгуд. Староста Равенкло с ним не разговаривает, но с меньшей вероятностью полезет в драку.
Занятие проходит чуть менее напряжённо, чем поездка в Хогвартс-экспрессе, но в результате я всё равно сижу и держусь за голову, чувствуя, как волосы встают дыбом, от того, что приходится читать. У них всегда была в головах каша, но теперь эту кашу можно сразу выбросить. Есть некоторые просветы вроде той же мисс Лавгуд, но остальные либо не учились весь прошлый год, либо учились не тому. Я автоматически чередую через строчку вопросительные знаки с приблизительными сроками Азкабана, дающимися за тот или иной нестандартный ответ в стиле Амикуса Кэрроу, да будет земля ему толчёным стеклом. Лидирует пока что мистер Крэбб — тот уже дописался до пожизненного проживания в Азкабане. Впрочем, я ещё не проверял Хаффлпафф с Гриффиндором. Возможно, Поттер удивит меня, что-нибудь почерпнув из боевого прошлого, кроме пресловутой популярности. Или мне теперь лучше вообще его не спрашивать — пусть сидит где-нибудь возле тёплой стенки? Я не уверен, что сдержусь, услышав что-нибудь в его стиле...
Я ощущаю на себе знакомый взгляд и поднимаю голову — Поттер стоит передо мной. Тот, который Гарри. Я выжидающе смотрю ему в глаза — я теперь могу смотреть в них сколько угодно — и думаю, что сказать по поводу этого дивного явления, потому что он не говорит ничего. И даже не здоровается.
— Вы не протрезвели со вчера, Поттер? Не помню, чтоб разрешал вам войти, — говорю я, наконец, в надежде, что он передумает и уберётся.
Мне бы не хотелось объясняться с Лили из-за незадавшихся отношений с её сыном, но и бухнуться перед ним ниц я не могу. Он-то тут при чём? Я могу только избегать его по мере возможности. Слава Мерлину, мне больше не надо оберегать его и подтягивать на заведомо недостижимый для него уровень магии.
Убедившись, что я не начинаю с заклятий, Поттер немного расслабляется и заявляет в своей неподражаемой манере:
— Вы бы не разрешили.
Я напоминаю себе, что Лили жива, и поэтому я никого сейчас не убью. Я медленно обмакну перо в чернильницу и... Что бы такое сделать? Второе сентября, а я уже устал от Поттера. Я не хочу видеть его на отработке, и Гриффиндор ещё не накопил достаточно баллов. Но Лили жива. И это всё упрощает.
— Пятисотая. Поздравляю вас с юбилеем, — отвечаю я и продолжаю делать пометки, не обращая на него внимания.
Спросит или не спросит? Или развернётся и уйдёт?
— Что — пятисотая? — подозрительно интересуется Поттер. Он понимает, что лучше узнать сразу.
Я ещё что-то могу. Главное, не оскорблять его напрямую, не применять против него магию и не бросать в него ничем тяжёлым и, может, всё обойдётся. Я откладываю перо, соединяю пальцы в замок и откидываюсь на стуле.
— Карточка, — объясняю я ему. — С вашей провинностью. У меня отведён отдельный ящик для вас, он уже полон, и я с огромным удовольствием преподнесу его вашей матушке.
Гордость Магического Мира вспыхивает и делает полшага назад, но вспоминает, что он — Гордость Магического Мира, останавливается и с выражением лица Джеймса Поттера сверлит меня самыми прекрасными в мире глазами, в которые я готов смотреть бесконечно. Но для этого теперь есть другие глаза, и, ручаюсь, он не захочет, чтоб они наполнились слезами. Я с облегчением перевожу дыхание — рычаг давления найден, и мы с Поттером мирно досуществуем до лета. Не покалечил же я его раньше, авось и теперь пронесёт. Он покинет Хогвартс, а Лили останется.
Рано я обрадовался. Поттер дышит через нос, но он герой Магического Мира и он умеет совершать поступки.
— Вообще-то я зашёл извиниться, — сообщает он почти без вибрации в голосе.
— Даже так? — я хочу запомнить этот миг. — Теперь вы сперва извиняетесь, а потом хамите преподавателю? Очень предусмотрительно. Хотите балл за находчивость?
Поттер нетерпеливо встряхивает головой. Выражение его лица говорит — что же вы такой неизлечимый урод? Но он произносит довольно твёрдо:
— Я хотел извиниться за Омут Памяти. Это было некрасиво, и я это признаю.
У меня белеет перед глазами. Пусть, о, пусть она придёт и заберёт от меня своего отпрыска! Потому что это сильнее меня. Это сильнее меня, и я меняю позу, чтоб не так легко мог вскочить, и опять беру в руки перо, чтоб не схватиться за палочку.
— Это было за пределами понятия подло и грязно, — поправляю я его, как на уроке — надо же, чтоб он усвоил урок.
Поттер багровеет, но терпит — и, ручаюсь, только потому, что его мать жива. Он ведь ненавидит меня ничуть не меньше за смерть отца, крестного и наверняка ещё каких-нибудь мистических друзей. У меня всегда вызывало недоумение только одно — как при его врождённом, безошибочном, кристальном чувстве справедливости он объясняет себе, что ненавидит меня больше сотен мне подобных, ныне заселяющих Азкабан, и чуть ли не больше Волдеморта? Может, мне хватит давать ему уроки, а надо просто двинуть пару раз заклятьями, а то он подзабыл прошлый раз?
— Хорошо, это было подло и грязно, — наконец соглашается Поттер, оглядываясь на дверь.
Мне приходит на ум заставить его покаяться в Большом Зале, чтоб сбить раз и навсегда эту идиотскую спесь, но меня обвинят в издевательстве над легендой, которая не перестаёт быть запущенным и наглым подростком. А, главное, я тоже не хочу расстраивать Лили. Пусть считает вот это вот подарком небес. Да, я помню, что он пожертвовал ради всех жизнью, но на войне это сделали многие, причём необратимо и в более мучительной форме — уж я-то нагляделся на это. И он не смеет вести себя со мной, как ему вздумается. Никогда. И никто больше не заставит меня с ним возиться. Слава Мерлину, у него теперь есть мать — пусть она и воспитывает. Я намеренно держу паузу дольше нужного, после чего говорю ему следующее:
— Я неприятно удивлён вашими двойными стандартами, Поттер. И нет — я вас не прощаю. Что-то ещё?
— Да, — отвечает он резко. — Я хотел вам сказать, что не сообщал матери никаких личных вещей. Из того, что узнал от вас без вашего разрешения. И с вашего разрешения. Теперь всё.
Я определённо меняюсь в лице, потому что он инстинктивно стискивает в кармане палочку. Ну-ну, только попробуй. Дай мне повод.
— Ну так пойдите и сообщите, — предлагаю я ему по возможности спокойно. Спокойно не получается — получается злобное шипение, но Поттер ко мне привык, как и я к нему.
В его глазах что-то неуловимо проскальзывает, мальчишка выпускает палочку, разворачивается и уходит. Без разрешения. О нервы мои, нервы!
— Вы уж как-нибудь сами, сэр, — огрызается он, прежде чем хлопнуть дверью.
Хм... Должен ли я считать чудодействием твёрдой родительской руки то, что он хотя бы раз сказал «сэр», а не обложил меня в три этажа и не сломал мною мебель? Я опять остаюсь наедине со своим контрольными. Я плачу, и меня трясёт. Да, он знает обо мне слишком много такого, чего не должен знать. Чего никто знать не должен. И я надеялся, что после истории с Омутом ему хватит совести хотя бы молчать об этом, но нет. Нет, не с Лили — я сомневаюсь, чтоб Поттер начал пересказывать ей историю моей жизни. Но само то, что он всё знает, и ему хватает наглости говорить мне об этом в глаза, нестерпимо унизительно. Я, видимо, должен был похвалить его за то, что само собой разумеется, пожать руку и сказать, какой он молодец — так что ли? Как будто я доверил ему пару секретов за бутылкой Огденского, и вот теперь он мне сделает одолжение, не будет болтать про всё это направо и налево. Знай я, что так получится... Но я не знал, я думал, что вот-вот умру. Кстати, я мог бы умереть и молча... Да пропади всё пропадом! Что ж мне теперь, ловить его в коридоре и накладывать Обливейт? У него и так маловато мозгов.
Я раздражённо выдергиваю сломавшийся в ладони кончик пера и некоторое время смотрю, как чернила вперемешку с кровью стекают на чьё-то эссе. Капли падают одна за другой, и равномерность успокаивает. Ничего не попишешь. Моё прошлое никогда не станет прошлым, даже со смертью большинства свидетелей. Оно всюду будет преследовать меня в том или ином обличье, и ничего не перепишешь заново. Меня одолевает мучительная тоска — не иначе как от переутомления. Или от голода. Я не спал две ночи, и за последние сутки выпил лишь чашку кофе — так и не смог ничего в себя протолкнуть сегодня за завтраком. Это не рекорд, но, видимо, моё здоровье до сих пор оставляет желать лучшего.
Мне мучительно, до ломоты в костях, до дрожи хочется встать, и уйти, и увидеть Лили и понять, что всё не напрасно. Но у неё сейчас урок, и у меня тоже, и я увижу её только на перемене. Но я её увижу. Я увижу Лили, и весь этот бред снова отступит. Я заживляю руку. Очищаю пергаменты от крови и аккуратно складываю на краю стола. Поправляю на шее шарф. Посылаю куда подальше Поттера, пока никто не слышит. Отпираю дверь взмахом волшебной палочки, и первокурсники начинают пугливо заходить в класс. Ага. И им про меня уже порассказали. Ну что ж, приступим.

* * *

В перерыве между занятиями я заглядываю в учительскую и на секунду замираю у косяка с лихорадочно бьющимся сердцем. Она здесь. Слава Мерлину, всё ещё не исчезла! Я по-прежнему не могу до конца в это поверить, но сознание уже не мутится. Кажется, не мутится. И я не виноват, я ведь не нарочно выполз погреться в её лучах, у меня есть оправдание — нас четверых созвала Минерва, чтоб быстренько отшлифовать перекроенное расписание.
Лили сидит с Филиусом у накрытого чайного столика и с радостным оживлением рассказывает ему про свой первый преподавательский опыт, который вот только что состоялся. Минерва за одним из письменных столов урезонивает недовольную чем-то Помону, которая озабоченно переворачивает листы расписания, свободной рукой придерживая горшок с мандрагорой.
И все, как мне кажется, прислушиваются к Лили. Наверное, мне кажется. Я прислушиваюсь. Я так привык копить мельчайшие воспоминания о ней, что при такой роскоши не могу упустить ни звука. И Флитвик тоже слушает, не отрываясь, время от времени издавая довольное кряхтение, как мандрагора, которую, будто дитя, укачивает сердитая Помона. Кажется, Филиус вот-вот начнёт выпускать пар из-под крышки, как стоящий перед ним чайник, который только вдвое меньше декана Равенкло. И Филиус, не выдерживая, закипает, и вдруг принимается вспоминать, как на первом своем уроке скатился со стопки книг, будто с горки. И так растерялся от этого, что перепутал Экскуро с Экспульсо, вы представляете? Хорошо, что мимо проходил Альбус, услышал грохот и во время откопал коллегу из-под груды фолиантов.
Минерва и Помона, не выдержав, начинают тихо смеяться, чем себя и выдают. Лили тоже улыбается, и я бы вечно смотрел на неё, словно пришедшую из другого мира, но пялиться, разинув рот, на живого человека ладно бы неприлично, но попусту нездорово. Поэтому я просто подхожу к директрисе и беру с её стола свой экземпляр расписания, спешно размноженный самопишущим пером. Помона при виде меня тут же приходит в себя и продолжает ворчать про то, что кому-то, может, и хорошо, а ей надо пересаживать мандрагор. А не спешно перестраивать свой день под двойное занятие со слизеринцами.
Как будто, приди к ней гриффиндорцы, было бы легче! Я понимаю, что это сказано лично для меня, но делаю вид, что не слышу. Я слушаю Лили, и мне не хочется отрываться. В это время она, к сожалению, замолкает, и Филиус начинает успокаивать Помону, заверяя, что его и мои ребята отлично помогут ей пересадить мандрагоры.
— Ты будешь чай, Северус? Ты за завтраком ничего не съел.
Я наталкиваюсь на несуществующую стену по пути к свободному креслу. Тема, не имеющая отношения к работе, неожиданно приводит меня в растерянность, и я с испугом смотрю на чашку, на блюдце и на тонкую руку, которая удерживает блюдце с чашкой. В основном на руку. Она не истлела. Она и впрямь живая. И меня в неисчислимый раз тянет сесть прямо тут у её ног, прижаться лицом к её руке и никогда больше не отходить ни на шаг, чтоб ощущать, как бьётся под губами её пульс. Твой пульс, Лили. Так и умереть...
По-моему, ей уже тяжело держать эту чашку. Но она держит.
— Спасибо, Лили, — говорю я с запозданием всего в полсекунды и забираю чай.
По-моему, получилось неплохо. Я почти уже нормально произношу её имя, я тренировался всю ночь. Лили, Лили, Лили... Жива, жива, жива. Я устраиваюсь в кресле и отставляю чашку на подлокотник, потому что в руке фарфор начинает предательски звенеть о блюдце. Я знаю эту подлость по собраниям в Малфой-Мэноре, и сейчас это знание пригождается. Кто бы подумал, что для нормального поведения с Лили мне потребуется больше сил, чем для общения с... Даже не хочу ставить их имена в одно предложение.
Я смотрю в разбегающиеся перед глазами буквы, но думаю только о том, зачем она сунула мне этот чай. Я не люблю чай, и я его не просил. Тогда почему я взял? И почему это кажется мне таким важным? Зачем она вообще это делает? Мне хочется обменяться с ней взглядами, но я понимаю, что не получится. Я пока не могу смотреть ей в глаза — только если очень недолго. Я очень хочу в них смотреть, но я не выдерживаю.
Да, такой я сумасшедший. Я не всегда был таким. Я был каким угодно, но я был в своём уме. До определённого момента. В юности я считал, что безумно её люблю, хотя сложно сказать, сгодилась бы Лили такая любовь или нет. Под конец мы совсем перестали понимать друг друга, и я не смог ни защитить её, ни спасти. Но, разумеется, я придумал за жизнь тысячу вариантов, как всё могло бы быть у нас с ней. Мы могли повстречаться пару месяцев в школе, а могли жить вместе до конца дней. И то, и другое было бы нормальным и человеческим. Скрепя сердце, я мог бы сказать то же про её брак с Джеймсом. Это ситуация непомерно меня бесила и делала несчастным, но всё-таки я не сходил с ума.
Сумасшествие началось потом, после памятного Хэллоуина, и набирало обороты все эти годы, и не прекращается по сей день. И чувство вины перед Лили стало только острее. Но совсем недавно я сам не смог бы сказать, любил бы я её дальше, останься она жива, или это чувство истерлось бы о время и стены Азкабана. Сейчас же я точно, с убийственной определённостью понял, что тосковал по живой женщине — вот по этой женщине, а не по призраку в своей голове. Я не хочу пить чай, я не хочу есть и не хочу спать. Я хочу только видеть её и быть с ней. Так, может, я не такой уж сумасшедший?
Да нет, сумасшедший. Я осторожно отпиваю из чашки и пытаюсь восстановить в памяти свой первый урок в качестве преподавателя в Хогвартсе, и понимаю, что совершенно его не помню. А должен бы. Но я не могу восстановить в уме даже тему занятия. По логике вещей, это были противоожоговые снадобья, но обжёгся кто или не обжёгся, пока варил их?.. Увы — всё это происходило вскоре после того, как меня триумфально отпустили из Азкабана, признав человеком Дамблдора. На радостях от этого я заливал в себя умопомрачительное количество всего, что мог наварить — лишь бы ко мне во снах не приходили дементоры и не заставляли вспоминать, что она мертва... мертва... мертва... Днём становилось ещё хуже — между занятиями я ложился на пол в классе зельеварения, выл не хуже Люпина и рвал на себе волосы. Только это я и помню.
Понимаю, как нелегко со мной было Дамблдору. А кому было со мной легко? Но Дамблдор не сдавался — он регулярно навещал меня в подземельях, не забывая во время напоминать, что я убил-убил-убил Лили и теперь смысл моей жизни в её сыне от Джеймса. Я постепенно проникался, но выть так и не перестал, а как меня при этом допускали к ученикам, понятия не имею. Я об этом не просил, я просил убить меня помучительней. Но тогда тоже стояло радостное послевоенное время, и была острая нехватка кадров, и Волдеморт обещал воскреснуть, а Гарри Поттер так во мне нуждался, что до сих пор сразу бежит ко мне и благодарит, благодарит, благодарит... Хорошо, что мне не сдалась его благодарность. И я даже не осуждаю Дамблдора — с такими, как я, так и надо. Кто я ему в сущности — позорное пятно на преподавательской биографии? Я только констатирую факты, чтоб обозначить для себя границы и никогда за них не заступать. Чтоб всегда помнить, где я и где Лили.
Я лишь не могу решить, должен ли хоть как-то поговорить с ней о том времени? Объяснять, убеждать, просить прощения... Я бы мог, но я так боюсь лишить её теперешнего покоя. Нельзя забывать, что по её меркам она потеряла мужа совсем недавно, не говоря об остальных переменах в жизни. А тут ещё я со своими тараканами — зачем они ей? И как это будет выглядеть — я остановлю её вот сейчас, после собрания посреди коридора и скажу: «Я хотел извиниться за историю с Джеймсом. Это было некрасиво, и я это признаю». С юмором мне тоже надо... поосторожней. Мне мой юмор нравится, а всем остальным нет. Поэтому мне лучше сидеть и молча пить чай, не шутить и не увлекаться подростковыми фантазиями.
Пока я ими не увлекался, остальные деканы и директриса закончили высказывать замечания по моему расписанию и меня спросили, всем ли я доволен.
— Да, — сказал я, возвращая свиток Минерве.
Я всем доволен. И мне было достаточно того, что я переправил утром на подоконнике. Но приятно было попить чаю. На будущее, однако, надо быть внимательней. Тройная служба — здесь, в Ордене и у Лорда — приучила меня работать чётко и быстро и держать в голове несколько мыслей одновременно, но никогда ещё я не улетал так далеко. Как бы с работы не выгнали! Я усмехаюсь своим рассуждениям и одним из первых покидаю учительскую. Опять же по привычке не терять время. А куда мне его столько, казалось бы? Можно больше не спешить, и не проверять контрольные на переменах, и не составлять расписание на подоконнике. Привычки, привычки...
— Северус! — Лили догоняет меня на центральной лестнице и останавливает посреди толпы спешащих на занятия студентов. И время замирает на вздохе.
Входные двери постоянно открываются и захлопываются — ученики, вышедшие подышать свежим воздухом, тоже торопятся проскочить поскорее, боясь получить шваброй от Аргуса. Из-за этого в холле носится ветер, и меняется освещение, и светотень нежно скользит по лицу Лили, и лёгкие завитки в её новой, взрослой причёске шевелятся от перемещения воздуха. Я машинально переступаю, загораживая её от сквозняка, и думаю, что она, по сути, совсем ещё девочка, немногим старше моих учеников, немногим старше меня на том первом уроке, которого я не помню. Зато я очень хорошо помню по-настоящему первый урок в Хогвартсе. Наш первый урок. Горация с его фокусами, и круглые, как плошки, глаза Лили — тогда она, конечно, села со мной за одну парту, хотя так было непринято. Я помню даже заколку в её косе, даже царапину у неё на коленке. Лили, Лили. Что ты хочешь от меня, рыжая?
— Ты вчера так быстро ушёл с ужина, что мы не успели поговорить, — произносит она, слегка запыхавшись, и внимательно вглядывается в мои глаза, и мне некуда, некуда, некуда отвести взгляд.
— Я хотела поблагодарить тебя за Гарри, — объясняет Лили предельно серьёзно, и я тут же вижу перед собой совершенно другую женщину.
Она слишком много знает о войне и потерях, у неё есть ребёнок, и этот ребёнок уже мужчина. И она куда мудрее меня. Она всегда была мудрее. Как эти две Лили уживаются в одной? Я продолжаю завороженно рассматривать её лицо — сейчас она так близко, что я могу разглядеть тоненькие морщинки, расходящиеся от глаз, и чернильную каплю у неё на щеке, и её волосы, сияющие тёмной медью в свете ясного осеннего дня. Мне нестерпимо хочется дотронуться до этих волос, и я украдкой берусь за перила позади себя, чтоб не поддаться соблазну. Можно ли мне будет когда-нибудь до неё дотронуться?
Я так шокирован этим неожиданным разговором, что не сразу понимаю, о чём она. Мне вспоминается почему-то утренний дурацкий разговор с Поттером и пресловутые карточки провинностей. Может, такие записи нужны ей вместо памяти о сыне? В них за один день могло накопиться с десяток пометок. И на меня накатывает беспричинный страх: что если она их попросит, а у меня ведь нет никаких карточек? Я забросил все необязательные дела, когда воскрес Лорд, и дальше, признаться, полагался на свою память. За какой же срок я успею их написать?
На самом деле Лили хорошо закалена в отношении школьного хулиганства. Если исключить лучшие перлы коллекции вроде укрощения троллей, прогулок в Хогсмид под носом Волдеморта и неудачного приземления на реликтовое дерево в ворованном автомобиле, то, может, Лили и не поседеет... Потом до меня резко доходит, что она имеет в виду. И у меня в груди разливается холод.
— Поблагодари лучше остальных, Лили, — отвечаю я, отводя глаза. Именно в этот момент там, в изумрудных безднах что-то вспыхивает, и если бы я успел разглядеть, что это!
— С остальными я уже говорила, — Лили милостиво отступает, чтоб подниматься дальше по лестнице. — Я рада, что ты с нами, Северус, — спокойно прибавляет она на прощание. — Я очень рада.
Я остаюсь стоять, вцепившись в перила у себя за спиной. А что ещё мне делать? Я декан Слизерина, я не могу сесть на ступеньку и выть. Я могу только глядеть, как она поднимается всё выше и выше, и солнечный свет, проходя сквозь витражи, ложится на её лицо розовой дымкой. И я думаю про себя: Лили вернулась в Хогвартс. Солнце вернулось в мир.
Некстати проскальзывает мысль, что Поттеры не беднее Малфоев, и ей не обязательно вариться в нашем котле. Но Лили зачем-то возвращается, едва оправившись, ровно первого сентября. И взваливает на себя тяжелейший факультет, который втрое больше моего, между прочим. Мне кажется, она вообще весь замок на себя взвалила. Я помню все объяснения Альбуса, но мне упорно мерещится за ними что-то ещё. Но пока я не понимаю, что. Мне нужно ещё посмотреть на Лили, чтобы понять. И я смотрю и смотрю.
Как она улыбается двум повиснувшим над ней первокурсницам-гриффиндоркам, и снимает баллы с упитанного хаффлпаффца, не во время скатившегося по перилам. Как она встречает на повороте лестницы Горация Слизнорта, и тот, глядя на Лили, тает от радости, как и все в этом замке. И краснеет от удовольствия её видеть, и целует ей руки, а Лили, что-то припомнив, достаёт из кармана мантии маленький — размером в её ладонь — аквариум с двумя разноцветными рыбками. Я внезапно припоминаю, что стало с той заколкой, и Гораций, конечно, тоже. Теперь он не тает, а просто-таки расплывается от умиления, и вертит абсолютно цельный аквариум так и сяк в проходящем сквозь витражи свете. Дети собираются вокруг кучкой и начинают галдеть. Лили выглядит счастливой и слегка смущённой.
А я стою, прислонившись к перилам, и цепенею от страха. И не понимаю, почему мне так страшно.


Сообщение отредактировал Агамма - Среда, 07.05.2014, 19:17
 
АгаммаДата: Среда, 07.05.2014, 19:21 | Сообщение # 5
Подросток
Сообщений: 18
« 2 »
Глава 5

Не дрожишь, как осинка, как лань осторожная,
Не пытаешься скрыться, следы свои путая…
Обреченное счастье мое невозможное,
Ну зачем ты решилась прийти сюда, глупая!
Ю. Егоров


Как я ни ломаю голову, прихожу к выводу, что ничего не могу сделать с Джеймсом Поттером. Останься он жив, она ещё могла бы его оставить, потому что, честно говоря, Джеймс Поттер был… на любителя. Хорошо, он хоть не сделался привидением. Его нет, нет, нет, но он всегда будет стоять между мной и Лили, вечно юный, вечно недосягаемый и, что самое ужасное, доказавший свою любовь спасением её жизни. И я опять проигрываю. Расставляю свежие зелья и компоненты к ним в нашей с Горацием кладовой и проигрываю, в сто пятнадцатый раз за час проигрываю Джеймсу Поттеру. Я бы сотню раз умер за Лили, я только этим в последние годы и занимался, но я не знаю, смог бы я подарить ей жизнь? И как это узнать? Воскресить Волдеморта, выстроиться в линию – благо, младший Поттер под рукой - и проверить? И болтать ножками на облачке вместе с господином Сохатым! Мысль про рога меня немного забавляет, но не будем плохо о мёртвых, а то ещё надумает воскреснуть.
Иногда я ловлю себя на мысли, что сам этого хочу - то для абсолютного счастья Лили, то для того, чтобы убить его при менее героических обстоятельствах. Это уже сто шестнадцатый вариант развития событий. Я фасую по пакетикам пыльцу златоглазки и напеваю про себя «плоть слуги, кровь врага, кость отца…». Спасибо Дамблдору, я теперь в курсе. А правильно он мне не говорил – соблазн очень велик, и, пожалуй, я сумел бы изготовить крестраж. Не ради себя – ради Лили. С врагами никаких проблем, могу хоть себе пустить кровь – Джеймс получится сочный и упитанный. За слугу сошёл бы тот же Питер Петтигрю… а нет, он же умерТогда люб¬ой старый домовый эльф или ещё кто-нибудь – Джеймс любил свысока относиться к людям. Кость отца откопать вообще пара пустяков. Но нет самого крестража – нужна частица души… Я ломаю голову, где б её заполучить. Из карты Мародёров, что ли? Может, потрясти младшего Поттера? Он же убивал на войне, так какая ему разница – одну часть души пожертвовать на отца! Они очень похожи – у них и души должны быть родственные. К тому же, то, что возродится, в любом случае, напоминало бы Джеймса лишь приблизительно.
Я представляю себе, насколько приблизительно, и понимаю, что придётся это сразу убить. А потом меня убьёт Лили. Не годится, а жаль. В последнее время я стал теплее относиться к Джеймсу – больше всего меня раздражал в нём бессмысленный выпендрёж, который вылился в скорую и идиотскую смерть. Но раз он этим спас для меня Лили… Что ж, спасибо. Но воскрешать его я всё-таки не рискну – мало ли? Это всё-таки страшная тёмная магия. Извини, Джеймс – я не могу рисковать. Сила женской любви велика – вдруг она проникнется к тебе даже красноглазому и лысому? Лорд не ел и не спал, между прочим. Мне самому не помешала б такая форма! С едой ещё ладно, но спать я не могу совершенно. Но ничего, сейчас отхлебну ещё совсем немного вон из той бутылочки, и…
- Северус, ты не слышишь?
Обычно слышу. Но она ходит так тихо… Я вздрагиваю, будто меня прошивает током, и стремительно оборачиваюсь. Лили стоит у меня за правым плечом. У меня подкашиваются ноги, и я с такой силой опускаю в своём сознании щит окклюменции, что перед глазами расплываются цветные круги. Меня охватывает панический страх, что она успела прочитать по моему лицу всю ту ерунду, что я сейчас сочинял. О Лили, Лили, прости меня, Лили, прости меня, Лили, прости меня! Я безнадёжное, порченное, искалеченное создание, и поэтому я стараюсь, на самом деле стараюсь не влезать в твою жизнь. Но я схожу с ума по тебе, я не могу так больше, я лучше воскрешу для тебя Джеймса, и убей меня за это, а с ним живи, только скажи мне что-нибудь, Лили, сделай что-нибудь, чтоб меня не мучили эти бесконечные, жуткие, дурманящие голову мысли.
- Хочешь, я воскрешу Джеймса? – мне кажется, я почти произнёс это, и я провожу рукой по лицу, отгоняя морок.
- Извини, я не хотел сбиться со счёта. Здравствуй, Лили. Тебе что-то нужно?
Только скажи, что, только скажи, что! Ну что, Лили?
Она смотрит на меня с беспокойством, но, чуть помедлив, протягивает небольшой кусочек пергамента.
- Мне нужны ингредиенты к Умиротворяющему бальзаму, - произносит она.
Я тупой, я понимаю не сразу.
- Тебе нужен бальзам? – зелья для больничного крыла варю по-прежнему я – Гораций в годах и ограничивается преподаванием.
- Мне нужны ингредиенты, - она терпеливо указывает глазами на пергамент.
- Тогда зачем записка? – обижаюсь я.
- Там отмечено количество в унциях.
- Могла бы просто сказать, какой объём котла.
Пожалуй, хватит ломаться – сейчас она меня раскусит, но её голос звучит так бесподобно, что у меня мутится разум. Для такого маленького помещения здесь чересчур много Лили.
- Там написано.
А, да, действительно.
- А для чего так много? – искренне удивляюсь я.
- Впрок наварю.
– Слушай, его сложно готовить. Если хочешь, я могу…
Зачем я её достаю? Я не знаю, но что-то меняется. Её глаза вспыхивают, и в этот миг я особенно остро, до ослепления понимаю, что она вернулась. Лили жива и она вернулась.
- Я сама могу сварить зелье. Тебе хорошенько двинуть, Северус Снейп, или ты уже дашь мне чёртов лунный камень и чемеричный сироп?
Я настолько поражён, что не в силах сопротивляться. Хотя так вообще-то не принято. В этом замке зелья варим либо я, либо Гораций. И никакие компоненты просто так на руки не даются – только через больничное крыло. У меня могут быть неприятности, между прочим. Но Лили уже отталкивает меня, протискивается между мной и полками к банке с сиропом и отливает на глаз в наколдованную тут же пустую склянку необходимое количество (точно, между прочим). Я поспешно сгребаю с полок что там ещё ей надо.
- Лунный камень закончился, - сообщаю я, когда Лили оборачивается, и протягиваю ей остальное. Я не хочу ссориться. Я не люблю, когда меня бьют в кладовке.
Она сейчас так близко, что я вижу нежную россыпь веснушек у неё на носу и покрасневшие почему-то глаза. Она плакала? Или тоже проверяла всю ночь контрольные работы?
После этого происходит что-то ещё более странное. Лили вздрагивает, как пойманная в ловушку… лань, вырывает у меня из руки мешочек с вершками-корешками и отступает к двери так резко, будто я готов её съесть. Нет, это у неё не вспышка страсти – если бы! И не обида… Ну почему я не понимаю?
- Лили, я принесу тебе лунный камень! Всё, что скажешь! Прости, если что не так…
Что я несу?! Если что не так! Да у нас всё не так! Всё, что можно и нельзя! Хорошо, хоть не помянул крестраж Джеймса… Я зажимаю себе рот рукой и смотрю на неё совершенно беспомощно. Но я клянусь тебе, Лили, всё, что угодно. Всё, что угодно, Лили. Возьми мою жизнь, возьми мою душу, возьми моё сердце…
- Как был идиотом, так и остался, - огрызается она, выходя за дверь. И вот это мне понятно. Вот это хорошо. А чай я не люблю.
Я не понимаю, что только что случилось. Не понимаю, но это поражает меня едва ли не больше её появления в Большом зале. Я стою, тяжело дыша, опираясь на разорённые полки, и мне страшно, страшно, страшно. Мне хочется крикнуть: «Лили, не уходи! Вернись!», но это глупо, потому что через десять минут мы увидимся за Высоким столом. Я только знаю, что этот момент, когда мы, как подростки, толкались возле полок с припасами, был лучшим за последние двадцать лет моей проклятой, проклятой, проклятой, проклятой жизни. И никакой Поттер про него не узнает, это только моё… Является собственностью Принца-полукровки. Ничего, я сейчас быстренько приду в себя – и ужинать. Не зря же меня прозвали… Ужасом Подземелий. Правда, меня называли и по-другому.
Сжимая в руке её записку, я неловко закрываю дверь кладовой, сажусь на пол и плачу. Лили, вернись, Лили, вернись, Лили, вернись. Но я, как всегда, один, и, кажется, мы пролили чемеричный сироп, и он теперь подо мной, и пыльца Зверобоя медленно сыплется мне на голову.

* * *

Ровно через десять минут я, как положено, иду в Большой зал по уже опустевшему коридору. Неяркие зеленоватые факелы озаряют путь, который я могу проделать даже с закрытыми глазами. Поэтому я продолжаю думать. Я думаю, что мне надо примерно до конца весны отложить все надежды сблизиться с Лили. К тому времени пройдёт хотя бы год со смерти мужа по её летоисчислению. А я немного привыкну к её… существованию. И тогда, может быть… хотя вряд ли. А скорее никогда. Но раньше я даже пробовать не стану. Весной я смогу спокойно уехать – как раз начнутся каникулы - а до тех пор буду вести себя осторожней. Меня заносит, как мальчишку, она действует на меня опьяняюще, но это не игра, и я не знаю, что творится у неё в голове. Один неверный шаг отбросит меня на годы назад. До чего я жадный! Давно ли мне перестало хватать чашки с чаем? Да вот только что.
Перед лестницей меня поджидают Гойл и Урхарт (отцы сидят от года до трёх, мать Блейза выпущена под залог этим летом, как и Грегори Гойл. Вина Урхарта… не доказана). Школьники беспокойно переминаются с ноги на ногу и явно чего-то от меня хотят.
- Итак? – спрашиваю я раздражённо. – Что у нас, и где, и был ли там Поттер?
Я не понимаю – они ж так храбро сражались в магической войне! Зачем для проблем школьного масштаба им, вообще, нужен декан?
- Был. Сэр, - с ходу бухает Гойл, не оценив моего сарказма.
На обоих надета квиддичная форма, что, видимо, означает… Урхарт негодующе раздувает ноздри и поясняет в более развернутой форме:
- Сэр, расписание тренировок опять поменяли. Говорят, из-за Хаффлпаффа. Но Поттер заграбастал себе все часы после ужина. А нам остался только поздний вечер. А поздно вечером ничего не видно.
- Что вы говорите! – поражаюсь я. – А где же были вы, мистер Урхарт, как капитан команды?
Им бы тоже не мешало поразиться. Что они вообще учатся в Хогвартсе.
- Малфой сказал, что пойдёт сам… чтоб без эксцессов, - с осуждением в голосе отвечает наш капитан. – Вы думаете, сэр, он мог что-нибудь сделать?
…Я думаю, что едва не поцеловал её там в кладовке. И мне страшно представить, что бы было тогда. Это недопустимо и не должно повторяться – мы не на старших курсах! В мыслях я привык выходить за рамки, но я не должен выходить за них на деле. Лили больше не часть моей памяти. Она живой человек, и во всём, что есть плохого в её жизни, виноват я. И поэтому я никогда не решусь к ней подступиться. Если честно, я не считаю, что она должна прощать меня.
Но как же мои надежды? Никак, видимо. Буду просто издали на неё любоваться… Но и здесь я себя обманываю. Мне хватает одного её присутствия в этом мире, чтоб чувствовать себя живым, и теперь я знаю, что такое счастье. Но всё равно я не могу не мечтать о большем. Что, если она скроется вдали? Если её уведёт кто-то ещё?
- Хотите знать моё мнение по этому поводу? – резко произношу я вслух. – Мне всё равно. Мне абсолютно безразлично, в какой последовательности проходят тренировки и проходят ли они вообще. Чем меньше вы будете высовываться, тем лучше. И упаси вас Салазар выиграть в квиддич у Поттера.
На самом деле я сомневаюсь, чтоб тут был замешан Поттер. Поттер действует более глобально. Больше похоже на Уизли – у того мозгов, как у улитки, и он как раз способен на тупую пакость. Надо будет сказать Лили, чтоб смотрела не только за своим чадом, но и за его тугоумным приятелем. Иначе у нас будут сплошные драки, как в прошлом году. Когда ты на волне победы или твои родители кормят дементоров в Азкабане, к школьным правилам начинаешь относиться… Правила – что это? Лили, не сомневаюсь, удержит Гриффиндор, но я не ручаюсь, что удержу Слизерин – им терять нечего. На самом деле…
…На самом деле вся беда не в Лили, и даже не во мне. И даже не в тех страшных вещах, которые давно уже нас разделили и никуда не денутся.
Дело в том, что она не зовёт меня.
Ни разу не звала и не позовёт. Она никогда не смотрела на меня, как смотрела на Джеймса. И никогда мне не добиться даже сотой доли того, что он получил так легко и быстро. Иначе я не ждал бы и не раздумывал. Я очень внимательно слежу за ней, я ловлю каждый её взгляд, но нет, нет, нет. И мне приходится делать выбор самому, а это заведомо безнадёжный выбор. Просто… попытка – не пытка.
Но это такая пытка, что не передать! И выхода из неё нет. Не заговорив с Лили, я ничего не узнаю. Заговорив с ней, лишусь и того, что имею. Потому что, когда мы поднимем со дна всю тину, и когда она откажет мне раз и навсегда, мне придётся уехать. Потеря возможности видеть её каждый день пугает меня хуже смерти, и я решаю, что да, лучше пусть так – никак. Только б не уезжать. Ей же от этого не хуже? Да и мне несравненно лучше, чем раньше…
…По лицам своих старшекурсников я понимаю, что им не импонирует ход моей мысли. Шея Гойла заметно багровеет, Урхарт скалится, как волчонок… нет, как взрослый волк, обнажая крепкие, очень опасные зубы. Я вдруг замечаю, что оба сжимают в кармане палочки. Как недавно сжимал Поттер. Как это трогательно – их двое, а я один! И не исключено, что ещё кто-то прячется на площадке лестницы. Нападение на преподавателя грозит отчислением, но вот вопрос – скажу ли я об этом Минерве? У них там… такой большой и красивый чайник. А у нас, Пожирателей, как ни крути, своя порода тараканов. Скорее, даже больших и кусачих крыс.
- А что будет, если мы у него выиграем? Сэр? – ледяным голосом спрашивает Урхарт. – И почему мы не можем поделить тренировки поровну?
Потому что Гриффиндор победил, а вы предатели и дети предателей. Мне кажется, что это очевидно, и я не понимаю, за каким чёртом им так рисковать. Чтоб сохранить остатки факультетской чести и отстоять свои права? Чтоб хоть в чём-то обойти Гриффиндор? Чтоб вернуть потерянное между войнами детство? Но детство невозвратимо, и если оно прошло, то прошло.
…А в кладовой... В кладовой ничего не было. Только старая цветочная пыльца и пепел давних воспоминаний. Пепел, Лили. И кого я обманываю? Мы даже друзьями не можем быть. Девочка, давай дружить, я тоже волшебник. Когда это было?! И чем кончилась наша дружба? Если б существовало понятие «худший друг», оно относилось бы ко мне. Непосредственно перед «злейший враг». Лили разговаривает со мной только по долгу службы. И уже за это я безмерно ей благодарен – за то, что соглашается терпеть меня, а не убивает сразу.
Но я люблю её, и что же мне теперь делать? Терпеть и любить на расстоянии? Любить, но не обладать? Я опять наступаю на свои же грабли. Это трудно, труднее, чем кажется – держать дистанцию. Это нездорóво, наконец. И не всякая женщина такое одобрит. Можно я посплю тут, на коврике? Я бы спал, но вдруг она начнёт спотыкаться?
- Почему? – понизив голос, переспрашиваю я у Урхарта. – А почему мистер Малфой не присутствовал при жеребьёвке?
Если б присутствовал, они бы знали, что Поттер тут ни при чём.
Урхарт опускает взгляд и злобно молчит. Крэб объясняет, выбирая весь свой словарный запас:
- Он, сэр, сказал, что к Поттеру не полезет. Сказал, чтоб мы шли к вам сами, если нам надо.
Вот вам и ответ – факультет пораженцев. Я смотрю на них, и мне всё равно.
…Мне всё равно обидно и горько, потому что все эти годы, Лили… Видишь ли, я думал, что ты мертва, но всё было во имя тебя. Надо ж, какое рыцарство, кто бы мог подумать! Нет, я всё понимаю, я виноват во всём – в твой беде и в моей беде, и я не должен требовать платы. Но я и не требую, я лишь хочу сказать, что я пытался, пытался… И, кажется, не очень удачно. Наверняка найдётся кто-нибудь поудачливей. Мне бы надо думать о ней, а не о себе. О том, что после смерти Джеймса, ей не хватало только… меня. Скорее уж Лили будет лучше, если я оставлю её в покое. Моё безумие это моё безумие, но ей-то какая от меня польза?
- Хорошо, - отвечаю я самым мрачным тоном. – Я поговорю с их деканом. Ступайте на квидиччное поле, но сперва отдайте мне волшебные палочки, я отнесу их в общую гостиную. Они же не нужны вам тренировке?
Боевые ребята напрягаются. И у каждого в глазах Авада. У меня в этом году ровно сорок Авад, и их количество будет лишь увеличиваться. Потом они вырастут, начнут обретать влияние в магическом мире, и… Что, ради Мерлина, мне со всем этим делать? Им по восемнадцать лет, и они уже тёмные маги. Они способны убить человека и поджечь Адским Пламенем Хогвартс. «Это Темная магия, и если ты считаешь, что это смешно…», - всплывает в моей измученной памяти. Нет, Лили, я так не считаю. Просто мы по разные стороны. Ну, может быть, я где-то между, но к тебе мне не перебраться. Не подняться, выражаясь буквально. Но кого, кроме меня, уговоришь маяться со всякими нелицеприятными вещами? И кто справится лучше? Гойл неохотно отдаёт мне палочку – вопрос-то решён, но Урхарт медлит. Его, похоже, тянет на неприятности. И я пытаюсь быстро придумать что-нибудь.
…Я пытаюсь придумать что-нибудь. Ведь ей нелегко сейчас, хотя я не помню момента, когда Лили дала бы мне повод помочь ей или утешить её. В каком-то смысле я даже хотел бы этого, но нет. Предложить ей дружеское участие? В чём? В том, что она потеряла мужа? Вряд ли мои отношения с Джеймсом и обстоятельства его смерти позволят мне это сделать. И о чём только я думаю? Лили никогда не станет сближаться с Пожирателем Смерти – Пожиратели не становятся бывшими. Бывшими становятся только друзья.
- Палочку, мистер Урхарт, - говорю я настойчиво. – Если заставите меня повторять трижды, я лично постараюсь, чтоб ваше обучение в Хогвартсе закончилось скорее, чем вы хотите.
Он сдаётся, вручает мне палочку, глядит с ненавистью и, не торопясь, отправляется вместе с Гойлом в Большой Зал. И я опять слышу на лестнице шипящее, вечно следующее за мной «трус и предатель». Любопытно, какой ещё эпитет они прибавят, если я не сдержу слова и не сумею уговорить Лили?
...Так что бы такое для неё сделать? Всё, что угодно, Лили. Но что? Что ей может быть нужно? Аквариум с рыбками? Но я не Лили, и у меня нет её непосредственности. Вдруг она поймёт это неправильно? Или правильно – что ещё хуже. Поставить Поттеру «выше ожидаемого» по ЗОТИ? Меня передёргивает, но, в общем-то, почему нет? Но всё это только весной. Весной можно будет без лишнего шума вернуться в Паучий Тупик – он всегда меня отрезвлял. Затем и держу там дом. При мысли об этом меня охватывает такая тоска, что хоть в петлю лезь, я и понимаю, что весна – только отговорка, что я никогда не подступлюсь к Лили, никогда в жизни. Нет, надо либо забыть навсегда об этом и пить чай, либо решиться, спросить и больше не надеяться. Да, но Джеймс только что умер, чтоб его. Даже умереть умудрился дважды!
…Я поднимаюсь по лестнице, поднимаюсь, и навстречу мне попадаются Блейз (у самого нос в табаке и брат убит аврорами), а с ним Паркинсон (чисто, но встречается с Блейзом). Авада Кедавра, Авада Кедавра… Они убирают в карманы волшебные палочки и проскальзывают мимо меня по стенке, сбивчиво бормоча приветствия. Всё это так умильно! Я так люблю детей!
Может, любил бы больше, будь у меня свои. Зеленоглазые, с рыжими волосами. Можно и с чёрными, но обязательно зеленоглазые. Меня внезапно одолевает бешеное отчаянье, я не буду ждать никакой весны! Лили и так знает, что Джеймс погиб, и что я в этом виноват, и это не изменит никакая весна. Ей может даже стать хуже со временем. Надо поговорить сейчас, пока она ещё счастлива просто оттого, что жива. Мне становится нестерпимо жаль тех четырёх месяцев её новой жизни, которые я пропустил. Но, так или иначе, я уже выждал четыре месяца!
Скажу ей, как есть – что я погубил Джеймса, и мне жаль (кстати, это правда. Я предпочёл бы, чтоб они жили всей семьёй где-нибудь на далёких, очень далёких от меня островах). Скажу, что безумно люблю её, и любил, и буду любить, и буду ждать хоть сто лет (а что, Дамблдор прожил дольше!), если она разрешит мне. Или приму любое её решение, только пусть она его произнесёт. Это неправильно, я такой и сякой, но я не могу иначе, Лили прости.
Я выбираюсь из подземелья в центральный холл, выныриваю из тьмы на свет и направляюсь в Большой зал. Лили там нет, и мне на секунду кажется, что её нет вообще. Всё как раньше, и Лили, как раньше, не существует. У меня замирает сердце, но в следующую секунду я одёргиваю себя – нервы. Всё, всё, всё, все уже знают, что она есть, только я сомневаюсь. Я сажусь на своё место и даже успеваю что-то съесть и о чём-то поговорить с Минервой. Я не помню, о чём. Я волнуюсь. Я никогда не признавался в любви. Тем более, Лили. Подушке, Патронусу, Дамблдору – много раз, но не ей самой. Где б её поискать, пока я не передумал?
Но Лили появляется сама – оказывается, она ещё не ужинала. Машет своему львятнику, теребит по волосам Поттера и поднимается к высокому столу. Всё. Поздно. Она опять в образе. Но Лили, как нарочно, усаживается не на своё место, а на освободившийся слева от меня стул Горация. Так не принято, но Лили никто не сделает замечания за подобную ерунду. Минерва болтает с Помоной, и они обе лишь радостно кивают Лили. А я… Я думаю, может, это судьба?
Мне приходит в голову, что Высокий стол не лучшее место, но я тут же понимаю, что это трусость. Что бы ни ответила Лили, мне не будет дела до того, за Высоким столом это было произнесено или за низким. Я уже понимаю, что передо мной не та женщина, что была в кладовой. Но я упрямый. Я отпиваю вина, ещё отпиваю вина (Лили быстро перелистывает на коленях блокнот с какими-то записями) и начинаю свою речь, побери меня Салазар. Я произношу «Лили…», и она мягко, но твёрдо меня перебивает.
- Ничего не говори, Северус. Я не должна была так тебе отвечать. Извини. Мы ведь преподаватели, просто я ещё не привыкла к этому.
Ты хотел ответа? Ты его получил. Шах и мат.
И что я должен сказать на это? Лили, я люблю тебя? Давай поболтаем о твоём Джеймсе, о моём предательстве, о том, почему я служил Дамблдору в двух последних войнах и почему не могу выносить твоего сына? О том, как ты умирала, как спала семнадцать лет и как очнулась от сна. Вот сейчас доешь бутерброд, и поговорим. Ты не любишь меня, но хотя бы пожалей. Или прости. Или возненавидь и прогони с глаз. Или позволь помочь тебе… чем-нибудь. В чём-нибудь. Но сделай хоть что-нибудь, скажи хоть что-нибудь, Лили, а то я сойду с ума. Она не жестокая, Лили не бывает жестокой, но она не понимает, насколько тяжело мне просто сидеть так близко от неё и просто отвечать:
- Всё в порядке, я хотел поговорить не об этом.
Ничего не в порядке! Попробовала бы Помона обозвать меня идиотом! Неужто Лили не замечает, что ничего не в порядке? Может, она настолько ненавидит меня, что может общаться только вот так, под предельным контролем, чтоб не убить? Лучше б убила – я ведь не возражаю. До чего ж я странное и злобное созданье! Нет, чтоб радоваться, что она жива, и кушать омлет! Но дело сейчас не во мне – дело в ней. Я бы спокойно ходил в преподавателях, если б не подозревал поминутно, что с Лили что-то не так. С моей Лили, пусть она и не была никогда моей. Если б она сказала, что человек единожды делает выбор, и Джеймса не вернуть, и она едва может обсуждать со мной расписание уроков ради общего блага, я бы понял. Это было бы нормальной человеческой реакцией. А так я не понимаю.
- А что ты хотел, Северус? – спрашивает она с ясным и заинтересованным взглядом.
Тебя и яду. Не слепи меня эти глаза с того света все эти годы, я бы лучше читал в них. Ну ладно. Мне надо чем-то занять руки, я придвигаю ей джем и наливаю тыквенный сок. Она же не подумает, что я хочу её отравить?
- Сначала ты.
- Хорошо, - легко соглашается Лили и разворачивает на столе свой блокнот – он из четырёх частей – очень удобно для четырёх факультетов, надо запомнить. – Вот послушай, я завтра должна рассказывать третьему курсу про анимагию. А оборотней на ЗОТИ проходят позже. Может, ты объяснишь, в каком разрезе даёшь их сравнительную характеристику, чтоб нам не повторяться? И к тебе ребята придут уже готовыми.
Готовыми? Хаффлпафф? На ЗОТИ?
Но я не спорю, не спорю - гораздо интереснее, почему вот именно сейчас она говорит так осторожно и так внимательно следит за моей реакцией? В чём тут подвох? Я начинаю объяснять свой подход к классификации. Хотя это не принято. И я не отдаю свои темы. Я ловлю на себе пристальный взгляд Минервы – мне кажется, она вот-вот возрыдает, как Дамблдор. Я тут один нормальный, да? Или железной директрисе хочется рыдать потому же, что и мне?
Минерва быстро промокает глаза краешком клетчатого платка и увлечённо отворачивается к Помоне. Я продолжаю говорить Лили, что думаю по поводу анимагов и оборотней, она быстро улавливает суть и останавливает меня энергичным кивком. И только тут до меня доходит, что она опасалась, как бы эта тема не вызвала у меня неприятные ассоциации. Не хотела, чтоб я расстроился. Лили, убей меня. Но, по крайней мере, с памятью у неё всё в порядке, а то я уже усомнился.
- Так о чём ты хотел поговорить?
Я вдыхаю, выдыхаю и выдаю соображения моей квиддичной команды по поводу графика тренировок. Я даже готов поспорить, но она не спорит, а признает справедливость моих доводов и идёт на ответную уступку. Я делаю знак Драко, чтоб дул в раздевалку менять расписание, пока там не собралась вся гриффиндорская рать. Драко бледнеет и бросает ненавидящий взгляд на Забини. По понятным причинам ему теперь не до квиддича, и он не хочет очутиться с Поттером в одной раздевалке. Ничего не могу поделать – не мне ж бежать на стадион! Вот когда они поломают мётлы о головы друг друга, тогда я вмешаюсь. Зато обстановка разрядится, а то мне кажется, над крайними столами сгущаются и сгущаются тучи, а над головами политически инертных равенкловцев и хаффлпафцев уже летают невидимые глазам молнии. Скоро под потолком Большого Зала накопится целая гроза.
Но Лили решает всё проще. С таким восхищением, как за ней, я не следил даже за сильнейшими магами современности. Те двое умели только запутывать узлы, а Лили обладает даром одним движением развязывать сразу несколько. Лили оживляется, находит взглядом сына – он, как марионетка, вскидывает голову, почувствовав этот взгляд – и жестом призывает к себе. О, этот жест! Позови меня, Лили! Хоть когда-нибудь. Хоть один раз.
К Высокому столу подходит Поттер, хотя это не так чтоб принято. Даже если речь о Поттере. Хотя он герой магического мира и наконец-то староста Гриффиндора. Но Лили можно всё. Опершись руками на стол, она вполголоса излагает сыну изменённое расписание тренировок. Я внимательно слежу за её лицом – её глаза сияют, сияют, сияют… Они дивные, особенно когда озарены улыбкой, и Поттер, разумеется, сдаётся. Сдаётся, но кидает на меня предупреждающе гневный взгляд – мол, он понял, откуда растут ноги. Всё-таки я ему покажу когда-нибудь, откуда их выдёргивают. Лили его избалует окончательно.
- Вам лучше объявить об этом прямо сейчас, Поттер, - советую я ему. – Пока две команды не сошлись на поле.
Мать продолжает на него смотреть, и он опять соглашается, хотя в прежние времена развопился бы, что я его извожу, и что уж сегодня-то они потренируются по старому графику.
- Хорошо, - коротко отвечает Поттер, явно не радуясь перспективе бежать в общую гостиную и разворачивать уже подхватившую мётлы команду.
- Сэр, - шепотом подсказывает ему мать.
- Сэр, - прибавляет послушный мальчик и собирается отойти, но в этот момент Лили делает странную вещь – берёт с блюда перед нами круглое румяное яблоко и протягивает ему вниз с Высокого стола, как трёхлетке. Если б Молли Уизли или Нарцисса Малфой – без разницы – попробовали такое провернуть, с ними бы потом месяц не разговаривали. Или мне что-то кажется?
Но в глазах Поттера на секунду вспыхивает и угасает та же паника. Значит, не кажется. Панику он быстро прячет, он умеет сносить удары, он привык быть готовым ко всему и даже слегка владеет окклюменцией. Но всё равно краснеет, как подросток, потому что понимает по моему лицу, что я поймал их волну. Значит, это действительно очень личное – я вот уже давно отчаялся вогнать его в краску! Ладно, семейные дела меня не касаются, и я делаю вид, что только что открыл новый берег омлета у себя на тарелке. Но продолжаю очень внимательно наблюдать за Поттером.
Он радостно произносит «Спасибо, мам», спокойно возвращается к своему столу, и начинает грызть яблоко, что-то объясняя Уизли. Должно быть, про квиддич, потому что Уизли принимается негодовать и несколько человек рядом с ним тоже. Грейнджер по другую сторону от Поттера меньше интересуется квиддичем и больше Поттером и несколько секунд внимательно на него глядит, а потом откладывает вилку и даёт подзатыльник Уизли за спиной друга. Уизли возмущённо оборачивается, Грейнджер делает ему страшные глаза, Уизли перестаёт возмущаться, вскакивает и убегает. Ага, послала улаживать конфликт в команде – как-никак, капитан у них Уизли, а не Поттер.
Но сейчас мне любопытен Поттер. Он трясёт головой в ответ на какой-то вопрос Грейнджер – не сейчас. Придвигает к себе сок, отодвигает сок, встаёт и тоже уходит. Крики за столом стихают с исчезновением главных зачинщиков. Грейнджер вскакивает – бежать следом за Поттером - но останавливается, садится обратно и начинает понуро ковыряться вилкой в тыквенной запеканке. Что-то мне подсказывает, что герой магического мира сейчас забьётся куда-нибудь в тёмный угол, снимет легендарные очки и… мужественно переживёт своё горе. И что дело не в яблоке и не в квиддиче.
Я сам столько раз пытался достучаться до его чугунной башки, что знаю – там абсолютно глухо. Его слегка надорвал только Омут Памяти, но это действительно было… за гранью. И то, сомневаюсь, чтоб он уронил хоть одну слезу.
Я перевожу взгляд на Лили – она, прикусив губу, смотрит в потолок Большого зала, хотя там абсолютно не на что смотреть. В остальном с ней всё в порядке – аккуратная причёска, и аккуратный блокнот, и светло-голубая, очень идущая ей мантия, отглаженная и застёгнутая на все пуговицы. И я опять не могу понять, то ли ей больше всего на свете нравится вот это чистое, ясное сентябрьское небо без единого облачка, то ли она не хочет, чтоб из глаз покатились слёзы, потому что не понимает, от чего ей так страшно, и что с этим делать?
 
АгаммаДата: Среда, 07.05.2014, 19:22 | Сообщение # 6
Подросток
Сообщений: 18
« 2 »
Глава 6

Ты! Нас - двое, ораненных, загнанных ланями,
Вздыбилось ржанье оседланных смертью коней.
Дым из-за дома догонит нас длинными дланями,
Мутью озлобив глаза догнивающих в ливнях огней.
В.В. Маяковский


Недели через две мы получаем то, что получаем – показательную драку между Малфоем и Поттером. Любо-дорого. Я слышу ор, даже находясь в своём кабинете, и кожей чувствую, что это они. Сейчас кто-нибудь кого-нибудь убьёт. О Мерлин, ну что опять? Грейнджер – грязнокровка? Твой отец – Пожиратель и ты сам Пожиратель? Ты хотел убить Дамблдора? Ты хотел убить меня?
Хватаю палочку, выбегаю, прислушиваюсь. Дерутся где-то на лестнице – хорошо, что недалеко. Если успею вмешаться… Вмешаться я не успеваю, но застаю картину во всей красе. Стоя у спуска в подземелья, Поттер заклятием Левикорпус удерживает над ступеньками Малфоя. Драко уже выронил палочку и сражается в основном словарным запасом, Поттер слегка потряхивает его в воздухе, чтоб не скучно было висеть.
Я… теряю дар речи. Хорошо, что от меня требуется невербальное заклятие. Да, похоже, крестраж повредил разум Поттера необратимо. Но главным образом меня шокирует то, что к герою магического мира уже бежит его мать и, между прочим, его декан. Лили требует от сына поставить однокашника туда, откуда взял, но я не понимаю, почему она сама этого не сделает. А, понимаю - она не знает контрзаклятия.
За спиной Поттера и за перилами лестницы скопилось с десяток гриффиндорцев, и все что-то вопят. Выделяется Уизли, которому происходящее, похоже, нравится, но он считает своим долгом предупредить друга, что пришла профессор Поттер. А также Грейнджер, которой всё это нравится чуть меньше, и она что есть мочи кричит, что явился я. За моей спиной тоже слышится шуршание шагов по лестнице - мужская половина седьмого курса Слизерина профессионально растягивается в оборону на лестнице. No pasaran. Никаких Поттеров тут у нас.
Я поднимаю палочку сразу, но мне кажется, что я двигаюсь в воде. Безмолвный Либеракорпус сбрасывает Драко с небес на землю, пружинящие чары смягчают удар, но он всё равно скатывается по ступенькам до границы оградительных чар – самых мощных, какие я только знаю – я выставляю их за своей спиной вторым движением палочки, и Ульхарт с Забини немедленно начинают над ними работать. Не справятся. Пока что они со мной не справятся. Как говорится, кого вырастил… А кого я мог вырастить, если меня взяли сюда из Азкабана? И если в последующие годы все в этой школе, не исключая младших курсов, подозревали, что я симпатизирую Волдеморту? Ну ничего, не впервой…
Поттер ошалело оглядывается на мать, словно только теперь её заметил. А я быстренько ставлю на ноги Драко, который никак не может выпутаться из накрывшей голову мантии, и накладываю на него Силенсио, потому что прекрасно знаю его дальнейшую речь. Обороняющие подземелья слизеринцы продолжают метаться за невидимой преградой, как тигры, и сыпать ругательствами на тему того, чтоб всякие тут не смели лезть на их территорию. Я делаю зверское лицо малфоевской группе поддержки, чтоб отошли от границы чар, и они неохотно отходят, но продолжают гневно шипеть и сверкать глазами. Поднимаю палочку Малфоя. Кроме палочки, по лестнице рассыпана масса карманной мелочёвки, но с этим он сам разберётся. Этот набор действий заучен у меня до автоматизма. Я уже знаю навскидку, сколько снять баллов, и какое будет взыскание.
Дальше по плану следует объяснение с Поттером, его хамство и поход к директору. Всё, как всегда. Даже странно, что они продержались целый месяц без драк – какие молодцы! Я стараюсь только не смотреть в сторону Лили. Поэтому лишь слышу звук пощёчины, но не вижу её. Вижу только, как Лили отходит от сына, садится на верхнюю ступеньку лестницы и закрывает лицо руками. Если б я уже её не любил, полюбил бы снова. Как нам не хватало все эти годы человека, который мог бы дать подзатыльник Поттеру! Блэк с ним всегда сюсюкался. Собственно, все только это и делали. Ну, извини, извини, извини, Лили, что мы так плохо воспитали твоего сына. Старались всем миром, кто как мог. Одно могу сказать, Джеймс воспитал бы его ещё хуже.
Поттер воспринимает наказание на редкость спокойно. Поправляет очки и молча подбирает какой-то пузырёк, закатившийся под перила. Так, а вот и ключ к загадке! Драко, вместо того, чтоб проклинать весь род Поттеров, мог бы хоть намекнуть мне об этом. Теперь будет расхлёбывать по полной программе. Грейнджер тем временем присаживается возле Лили и подаёт ей платок. Уизли разгоняет остальных.
- Что столпились? Что вам тут – шоу на мётлах?
Да нет, у нас сегодня шоу без мётел.
- Браво, Поттер, - говорю я смыслу моей жизни. – Я ни секунды в вас не сомневался. Рассказ был бы не так занимателен, как представление в лицах.
Он резко оборачивается ко мне.
- Я не думал, что мать окажется здесь, - сказал, как отрезал. – Мне надо было узнать, что в карманах у Малфоя, а он не хотел их вывернуть добровольно. Это же из ваших запасов? Сэр?
Смотрит так, будто намекает, что я в сговоре с младшим Малфоем и лично вручил ему Живую Смерть.
- Это из школьной кладовой, Поттер, - поправляю я, внимательно следя за его лицом. – Излишки того, что я готовил для больничного крыла. Похвально, что вы узнали зелье по цвету. Я скажу профессору Слизнорту, чтоб начислил вам один… нет, два балла.
А потом превращу Горация в красивую рыбку и пущу плавать в аквариум. Поттер бледнеет, он прекрасно знает, что я вру, и я вдруг ощущаю абсолютно беспардонный удар Легиллеменса. Сказать, что ли, Лили, чтоб она ещё ему съездила? Лили, Лили… Лили поднимается со ступеньки вполне спокойная и даже не заплаканная, благодарит улыбкой расстроенную мисс Грэйнджер, собирает палочкой оставшийся на лестнице мусор и левитирует всё это в руки Драко.
Малфой стоит красный до ушей и злой, как мантикора. Ничего, оправится. Одет он был, кстати, вполне прилично. И мисс Гринграсс при этой сцене не присутствовала. А нет, её уже позвали - отмечаю я, глянув за границу защитных чар. Но всё равно могло быть хуже, и Драко это знает, и мисс Гринграсс, откровенно говоря, не могла увидеть ничего для себя нового. Почему ж он в таком отчаянье, что молчит, даже когда я снимаю Силенсио? Я не понимаю, мне надо поговорить с Драко... Если не убежит.
- Но, сэр, это же сильнейший яд… в такой концентрации, - любезно просвещает меня Грейнджер. – Мы заметили, как Малфой разглядывает флакон под столом в библиотеке, и хотели просто расспросить его. А он напал на Гарри!
- С чего б ему нападать, если всё чисто? – вскидывается Уизли, заступаясь за друга. – Зачем ему Живая Смерть?
Лили бросает на них предупреждающий взгляд, и парочка затихает. Они увидели! Они решили разобраться! Хозяева мира! Не будь здесь Лили, я не стал бы и говорить с ними, а за уши потащил к директрисе, но Лили здесь, и я отвечаю, выдавая не самую приятную из своих улыбок:
- Усыплять крыс в подземелье, мистер Уизли. Чтоб не мучились. А что подумали вы?
Уизли и думать? Грейнджер начинает что-то возражать, но Лили успокаивающе берёт её за руку и велит всей троице отправляться в родную башню.
- Мам, извини. Мне жаль, что так вышло, - с мукой на лице сообщает на прощание Поттер.
- Мы потом поговорим, Гарри, - отвечает она. – Дождитесь меня в общей гостиной. Все трое.
Я могу только покачать головой. Ни черта ему не жаль. Поттер в состоянии жалеть только о том, что его застукали. Но я понимаю его затруднения – он даже не может объяснить матери, за что на самом деле просит прощения. Я пожимаю плечами, глядя на него – я же сказал, что мне всё равно. Пусть поведает Лили и про то, как лазал в мой Омут. Но он, конечно, этого не делает, а отправляется наверх вместе с друзьями. И Лили глядит им вслед наконец-то без неизменной улыбки. И почему меня это радует – понять не могу!
Ладно, ерунда это всё. Вот Сектумсемпра в туалете, это было да. В лоскуты. Что особенно меня умиляет в мистере Поттере, так это его любовь к моим заклинаниям. Прямо гордость берёт. Ничего, помирятся. Я имею в виду, не с Малфоем, а с матерью. Лили, она умеет ладить с Поттерами. Лили умеет ладить со всеми.
Ну что ещё? Я снова пожимаю плечами – как-то так тут у нас всё, Лил. Подхватываю под локоть жмущегося к стене Малфоя, чтоб не вздумал удрать, развеиваю оградительные чары и возвращаюсь в подземелье, уводя за собой неохотно идущих тигров. Астория кидается к Драко, Драко шипит, чтоб пока отстала, остальные шипят, что Поттер вконец полетел с катушек и не видит краёв. Возмущённые возгласы носятся меж старинных стен, под тёмными потолками и в гулких коридорах наших подземелий. Пока ещё наших. Любопытно, они хотя бы знают, что в Министерстве всерьёз рассматривается вопрос о закрытии факультета?
Выпускной курс сворачивает в общую гостиную, не прощаясь. Я же трусливый предатель – я не хочу отстаивать подземелья! Путь к моему кабинету мы продолжаем вдвоём с Малфоем. В абсолютной тишине. Тут-то нас и догоняет декан Гриффиндора. Ну что, Лили? Что?!
Я возвращаю Малфою его волшебную палочку и отправляю его ждать у двери кабинета. Только чтоб ни шагу вправо, ни шагу влево. Он рассеянно кивает и бредёт дальше. Я прислоняюсь к стене между двух факелов и жду Лили. Я так устал. Я, по-моему, всю жизнь только и делаю, что жду Лили.
- Что за крысы, Северус? – спрашивает она. – Ты что, не собираешься ставить в известность Минерву? И что с мистером Малфоем?
Мне хочется обнять её. Мне хочется положить голову на её плечо. Всего на секунду. Мне хочется лечь подле неё и уснуть. Просто уснуть.
- Я обязательно сообщу директрисе. Я сказал про крыс, чтоб унять детей, - отвечаю я. А какой смысл молчать при таком количестве свидетелей во главе с венценосным Поттером? – И я понятия не имею, какая муха укусила мистера Малфоя.
- Но ты его покрываешь, - проницательно отмечает Лили, прислоняясь к стене рядом со мной.
Я киваю. Я не знаю, как объяснить и объясняю, как могу:
- У нас так принято.
На лице Лили, в её прищуренных зелёных глазах явно читается вопрос: где это у нас? В Хогвартсе законы едины! Она не хуже меня знает, что нет. У нас, это в наших подземельях, в нашей системе ценностей, на моей стороне луны. По-моему, я умираю, Лили. Какую-то долю секунды мне кажется, что она вот-вот до меня дотронется. Дотронется до меня. Коснется плеча или возьмёт за руку – я не знаю. Но этого не происходит. Между нами слишком большая пропасть, слишком много всего недожито и недосказано. Но она произносит почти ласково:
- Ты уж запирай кладовую покрепче. И выясни, что не так с мальчиком.
И я теряю терпение. И отвечаю резче, чем хотел бы.
- Кладовую плохо запер Гораций. А Драко Малфой примкнул к Волдеморту первым на своём курсе. Он изворотлив, как змея. Он может отпереть Исчезательный Шкаф, когда ему надо. Так что не стоит верить голубым глазам этого… мальчика. Но у Горация в голове кружат золотые рыбки, и он считает, что война давно кончилась. Только она не кончается. Никогда.
Лили бледнеет и глядит на меня с большим беспокойством. Между прочим, я ещё не сказал ей, кто должен был убить Дамблдора. Но я понимаю, что она и так знает – и кто должен был, и кто в итоге убил. Про рыбок, наверное, тоже не надо было. Лили, я…
- А кто кружит у тебя в голове, Северус? – произносит она со вздохом и, наконец, протягивает руку, но я отступаю сам. Я не понимаю, зачем она спрашивает? Хочет, чтоб я это произнёс?
- Крысы, Лили. Большие и толстые, - отвечаю я и демонстративно озираюсь посреди пустого коридора. – Они тут повсюду. Может, откроешь глаза и тоже полюбуешься?
Лили не отвечает ничего, но и не уходит. Это я ухожу, всегда я. Я иду к себе и думаю, что за бес пихнул меня под ребро? И зачем я, как всегда, всё всем порчу? Но она ж не больная, в конце концов, и не убогая! Так пусть уже начинает жить! Пусть уже живёт, что же мне с ней делать?!
Что мне с собой сделать, в первую очередь? Это же я не живу! Это мне везде мерещатся воскресший Волдеморт и жирные крысы! Я начинаю верить Дамблдору – это испытание похлеще других, и чувствую, я с ним не справлюсь. Крысы, крысы, крысы… Мне надо попить ещё успокоительного отвара. Невозможно постоянно думать про одно и то же и спать по два часа в сутки. Чего доброго, и впрямь начнутся галлюцинации. Но пока на галлюцинацию похож только Драко Малфой. Бледный и недвижимый, он сидит на полу возле моего кабинета, обхватив руками голову, и…
- Я подожду, пока вы воспользуетесь платком, мистер Малфой, но ждать буду ровно три секунды, - предупреждаю я, проходя мимо него в комнату.
Раз, два, три… Драко заскакивает в кабинет, привычно выглядывает в коридор, закрывает дверь, накладывает заглушающие чары, падает на стул и начинает нервно оглядываться. У него тоже, что ли, в голове крысы?
- Пока я подбираю достойные вашего поведения эпитеты, взыскания и штрафные баллы, ответьте мне на один вопрос – зачем? – произношу я, останавливаясь прямо перед ним, заставляя мальчишку запрокидывать голову, чтоб говорить со мной.
Драко поднимает лицо, и я вижу, что крысы у него, что надо. С хвостами, с зубами и с когтями. А в глазёнках у каждой страх, страх, страх… Драко понимает, что врать глупо и бессмысленно.
- Это для отца, - сдавленно произносит он. – Если проиграем последний суд, нас больше к нему не пустят… Он просил найти… что-нибудь. Он говорит, что ни за что не вернётся в Азкабан.
Я отхожу от него и сажусь в кресло. Я молчу. И он тоже молчит, только тяжело дышит.
- Мать знает? – нахожусь я, наконец.
Драко лихорадочно трясёт головой. В какое-то мгновение кажется, что он вот-вот снова заплачет, но он не плачет. Мы, Пожиратели, крепкие ребята. Закалённые Сами-Знаете-Кем.
- Вы что?! – восклицает он с ужасом. - У мамы крыша пое… Простите, сэр. Она сойдёт с ума, если узнает. Если что-то случится с отцом, тоже… Но, вы понимаете, он просил меня! Он сказал, это его последняя просьба… И я подумал… Живая Смерть, это быстро и безболезненно. Засыпаешь, и всё.
Люций, Люций, вот ты, по-моему, точно свихнулся.
- Твой отец помешался, Драко, - говорю я резко. – Но ты, надеюсь, ещё не до конца. Не буду рассказывать, как ты подводишь под Визенгамот меня и профессора Слизнорта – я знаю, тебе это безразлично. Но ты в первую очередь подводишь себя. У тебя Метка и условный срок, Драко. За убийство отца тебя гарантированно запрут в Азкабане. Очень-очень надолго.
Драко вздрагивает, но его лицо выражает предельную решимость на грани истерики. Решимость загнанного в угол зверька. Он встаёт, он подходит к моему столу, так что я вижу близко, как никогда, ледяные и прозрачные малфоевские глаза. Змеёныш, который хотел подвести меня под гнев Лорда и собирался убить Дамблдора.
- Ну так дайте мне яду, сэр, - выдыхает он в виде тихого шипения. – Дайте мне такой яд, с которым я не попадусь. Который нельзя определить. От которого нет спасения. Дайте мне его и просите всё, что хотите.
- Нет, - мне хочется отстраниться, но я, напротив, наклоняюсь вперёд, чтоб видеть его ещё ближе.
И Драко отступает. Пока.
- Нет такого яда? – он недоверчиво хмурит аристократические брови.
- Нет, я не дам его вам.
Он убивает меня следующим вопросом.
- Почему?
Я… Я теряюсь. Хочется дать ему по губам, но я сдерживаюсь. Так что бы тебе ответить, мой дорогой студент седьмого курса?
- Потому что это безумие, - я выбираю самое вежливое объяснение, но Малфоя оно не убеждает.
- Так у вас нет такого яда? – настойчиво вопрошает он, пожирая взглядом моё лицо.
Ну-ну, попробуй, это даже Волдеморту не удавалось. Я не буду коситься на шкаф за его спиной. Да, и легиллименция меня не смутит. Они что, сговорились сегодня с Поттером? Обнаглели до неприличия! Я не боюсь Драко Малфоя, но мы одни, и ему очень нужно что-нибудь эксклюзивное, он за этим и прошёл со мной в кабинет. И я сжимаю под столом волшебную палочку и прикидываю, где ещё он может достать то, что обещал принести Люциусу. В принципе, где угодно. Ох, жизнь моя беспросветная…
- Когда это было? – уточняю я, направляясь к заветному шкафу. – Когда Люциус говорил с вами о яде?
- На мой день рождения, - бормочет он, пьянея от надежды. – Я завтра же пойду к нему снова…
Это вряд ли. Я открываю шкаф, достаю оттуда запечатанный хрустальный флакон, разворачиваюсь и насылаю Легилименс. Драко вскидывает палочку, но немного запаздывает. Экспеллиармус. Так-то лучше. Но мальчишка всё-таки успел порезать меня Сектумсемпрой - надо же, и этот поднаторел! Никак впечатлили собственные ощущения. Но сопротивление быстро прекращается. Я спокойно скольжу по его воспоминаниям к событиям недельной давности, накладываю Обливейт. Возвращаюсь к сценам с кладовой, к драке с Поттером (а Драко ведь и впрямь начал первым, причём с Сектумсемпры!). При мысли о том, какую картину могла застать Лили, у меня холодеет внутри, и мне хочется выжечь память мальчишки как минимум до двенадцати лет, но я удерживаюсь от соблазна. Подчищаю обстоятельства нашего последнего разговора, накладываю несложное Империо и отправляю его в постель.
Отправляюсь в постель сам. Нет, сначала стаскиваю и бросаю в угол прорезанную в нескольких местах мантию – всё равно уже не починишь, а жаль - я почти привязался к тёмно-зелёной. Прощаюсь заодно и с рубашкой – та же история. Вот не люблю, с детства не люблю портить одежду – комплекс Паучьего Тупика. Хорошо, хоть порезы от Сектумсемпры удаётся залечить без следов. Больно-то как! Право же, я от души горжусь таким действенным заклинанием, жаль его не запатентуешь. Ну всё, пора в постельку. Ложусь, вернее, валюсь поверх одеяла - всё равно не смогу уснуть, какие зелья ни пей – утыкаюсь лицом в подушку и… хохочу.
Я хохочу и размышляю, отчислять ли Драко из школы за то, что он наслал на своего сокурсника, а потом на преподавателя темномагическое проклятие, о котором теперь не помнит. И не послать ли мне весточку в Министерство, чтоб Люциусу запретили свидания с сыном. И пора ли мне написать Нарциссе, или пусть пока отдыхает? И что мне говорить Минерве и Лили – зачем мальчишка воровал Живую Смерть и почему ни черта об этом не помнит?
Правду, понимаю я. Придётся говорить правду. Никуда не денешься. Эта правда по-крысиному копошится во всех углах, а всех крыс не переловишь – какая-никакая, а вылезет. При мысли о том, какие у всех лица будут завтра в учительской, я опять утыкаюсь лицом в подушку. Ну всё, занавес. Я просто не могу больше смеяться. Дайте же кто-нибудь занавес!
 
АгаммаДата: Среда, 07.05.2014, 19:22 | Сообщение # 7
Подросток
Сообщений: 18
« 2 »
Глава 7

Дика, печальна, молчалива,
Как лань лесная боязлива,
Она в семье своей родной
Казалась девушкой чужой.
А.С. Пушкин


Как только приходят свежие компоненты для зелий, я, как обещал, отношу Лили мешочек лунного камня. Я подозреваю, что она уже где-то его раздобыла к этому времени, но раз мы договаривались... Класс трансфигурации неподалёку от класса ЗОТИ, и я удивляюсь, что не застаю её сразу после уроков – куда она успела подеваться? Возможно, наводит порядок в примыкающей к классу комнатке, где хранятся материалы для практических занятий. Ничего, скоро вернётся.
Студенты с бодрым гиканьем разбежались, но на столе Лили всё ещё лежат раскрытые книги и несвёрнутые пергаменты с практическими задачами. И на партах кое-где попискивают получашки-полумышки разной степени превращённости. На столе перед преподавательским – место отличника - какое-то новое дарование умудрилось создать вполне приличную мышь, правда, в горошек, и эта мышь теперь ошалело мечется по клетке. На первом курсе Лили слезами заливалась, когда узнала, что мышек потом превращают обратно в чашки. Спорю, она их теперь доделывает и выпускает в живую природу. Они симпатичные, они не похожи на жирных кусачих крыс.
Лили, Лили… Можно оставить лунный камень у неё на столе – не стоять же и не ждать её здесь с таким ценным грузом! Но я стою и жду. Подхожу к её столу и провожу рукой по поверхности. Её стол. Это так странно. Очень, очень долго я хранил все наши дурацкие школьные записки, все клочки пергамента с пометками её рукой. Я ношу с собой даже листок со списком ингредиентов, который она дала мне совсем недавно. Привычка. Теперь передо мной целые груды сокровищ. Многие дюймы, исписанные её лёгким летящим почерком. Безумно, непередаваемо, странно. Я начинаю машинально сворачивать свитки, раскладывая их по номерам. Мне просто нравится прикасаться к её записям – почти, как к её руке. «С любовью. Лили».
Я не сразу понимаю, что за звук слышу позади себя. Оборачиваюсь и невольно тянусь за волшебной палочкой. Я не помню, чтоб вызывал Патронуса, но я так навострился создавать его, что делаю это почти неосознанно. Надо бы развеять, а то она, чего доброго, решит, что я не в себе. Ладно бы Патронус у меня предательский, так ещё и хожу с ним повсюду! В следующую секунду я понимаю, что действительно стал плохо соображать. Это не Патронус – она живая. Живая серебристая лань. А звук – это цоканье копыт по полу. Я не знаю, почему это так меня потрясает. Она же преподаёт трансфигурацию, значит должна в кого-то превращаться. Ещё бы! Её было, кому учить. И Лили всегда была очень способной. Просто… я знать не знал, что она анимаг! Я опускаю палочку и в каком-то помрачении ума протягиваю другую руку – по привычке к фривольному обращению с Патронусом. Слава Мерлину, вовремя отступаю! Погладить по носу лань всё равно, что почесать Минерву за ушком. Да что со мной?!
- Лили, я оставил на столе лунный камень, - говорю я почти нормальным голосом.
Зелёные глаза лани становятся глазами волшебницы, Лили в мгновение ока возвращается в нормальный облик. Молодец.
- Спасибо. У меня он как раз закончился, - улыбается она, поправляя волосы, хотя с волосами всё в порядке.
Лили кажется немного смущённой, но, думаю, её смутило моё ошарашенное лицо. С чего бы мне так смотреть, если преподаватель Трансфигурации просто вышел из анимагической формы? Экое диво! Мне хочется спросить, а она зарегистрированный анимаг? Но я удерживаюсь, чтоб не показаться идиотом – конечно, зарегистрированный, раз работает в школе. Пора бы прийти в себя, но я никак не могу.
- Вот, пытаюсь заинтересовать студентов возможностями трансфигурации, - Лили несколькими движениями палочки доделывает всех мышек и левитирует их в общую клетку на преподавательском столе. – И сама оживляю в памяти анимагию. Я давно не тренировалась. Как со стороны?
- Пятна можно сделать отчётливей. И копытца должны быть раздвоенными, - отвечаю я, собравшись с мыслями.
- Кто ещё скажет правду?! – вздыхает Лили, собирая свои бумаги. – Спасибо, буду тренироваться, пока кто-нибудь из детей не заметил.
У меня уже два «спасибо» от неё.
- Не за что, Лили. Обращайся.
Лили кивает, убирая мешочек с лунным камнем в карман мантии. Сегодня она в светло-зелёном. Этот цвет ей тоже очень идёт – и к волосам, и к глазам. Лили, Лили… Яду мне, яду.
Лили уже направляется к двери, левитируя перед собой клетку с пищащим сервизом, но вдруг оборачивается на полдороге.
- Северус, как ты себя чувствуешь? – говорит она с беспокойством.
Прекрасно, Лили, прекрасно. С тех пор, как ты воскресла, я вообще себя не чувствую…
Я пожимаю плечами:
- Обычно. Почему ты спросила?
- Ты очень бледный, - отвечает она, внимательно на меня глядя. – Это не из-за…
Она не знает, как сказать, она опять боится быть резкой и просто дотрагивается рукой до своей шеи. Я завороженно слежу, как её пальцы задевают выбившуюся из пучка рыжую прядку, как тонкий ободок кольца вспыхивает и гаснет в свете мягкого осеннего солнца. Может, у меня шарф сбился? Машинально проверяю это, копируя её жест. Да нет, всё в порядке.
- Нет, всё в порядке.
Она опять улыбается, выражает надежду увидеться со мной за ужином и уходит. Я зачем-то остаюсь в кабинете трансфигурации. Это место теперь тоже часть Лили, и мне здесь хорошо. Я рассеянно подхожу к окну и упираюсь лбом в стекло в надежде охладить голову. Я виноват, и я хотел бы помочь ей, но не знаю, как. Я не понимаю, что должен делать. И почему вообще мне кажется, что надо что-то делать?
Я пытаюсь представить, как поступил бы на моём месте Джеймс Поттер, захоти он достучаться до Лили, но мне это недавно наглядно продемонстрировали, так что тут нечего представлять. Я, конечно, могу завалить её сына «троллями» и через день выгонять с уроков, но я хочу не разозлить её, а пробудить. К тому же, Поттер-младший воспримет это как должное – трагизм имел бы место, если б на предыдущих шести курсах всё обстояло иначе. Лучше не буду его трогать – пусть сидит в своих «У» и «В» (по праздникам) и скажет спасибо маме. Ну и Волдеморту, который худо-бедно натаскал его по ЗОТИ.
«Не поджечь ли башню Гриффиндора? Чуть-чуть. Для остроты ощущений», – думаю я с тоской, глядя, как на квиддичном поле тренируется команда пурпурно-золотых. Погода самая лучшая для полётов – немного пасмурно, но ветра нет. Верхушки деревьев в Запретном лесу за полем уже перелиняли в буро-жёлтый цвет. Н-да, осень. В Подземельях смена времён года почти не чувствуется. Там может быть только более или менее сыро и более или менее холодно. А оказывается, уже октябрь…
Пока я стою в прострации, Поттер успел дважды поймать снитч, но всякий раз спокойно его отбрасывал и продолжал тренировку. По-моему, квиддич ему наконец-то поднадоел. А то он даже после истязаний Драко Сектумсемпрой рвался на тренировку! Почему-то не в Азкабан и не к тётке-маггле…
А нет, всё нормально. Я не могу сдержать раздражённой гримасы – Поттер ловит снитч в очередной раз и начинает выписывать на метле восторженные кульбиты. Вся команда ликует, кидается его обнимать и щетинящейся мётлами гурьбой опускается на игровое поле. Однако.
Но далёкая фигурка в светло-зелёной мантии, в первом ряду почти пустых трибун объясняет всё. Объясняет, кто и за кем приехал в Хогвартс. И почему Лили так важно находиться в Хогвартсе. И что это за пряничный домик под названием Хогвартс. Не только для неё – для всех, кто слетелся сюда после войны. Обнимемся покрепче, и будет нам полегче. Я злой, и я не хочу обниматься. Разве что с Лили…
И я размышляю обо всём этом гигантском спектакле, в котором её мальчик называется школьником и радуется детским победам. Об огромной семье под названием Хогвартс, подменяющей ей настоящую семью, которой уже никогда не будет. От которой ей остался бесконечно любимый, но совершенно незнакомый молодой волшебник, воспитанный войной, а не матерью. И вряд ли он в угоду сближению будет показывать ей своих крыс. Потому что он мужчина, а она его мать. И вряд ли Лили покажет ему своих, потому что он её сын. Мне чрезвычайно сложно разбираться в семейном вопросе, но, по-моему, как-то так всё и обстоит.
И, видимо, поэтому Поттер заявился ко мне с проблемой трёхлетней давности в первое же школьное утро. Прежде он скорее бы умер, чем извинился, и дело тут не только в благотворном влиянии Лили. Он, видимо, надеется, что я смогу что-то сделать. Если б он ещё ответил мне, что, я бы его расцеловал – пусть позеленеет. Я мог бы посоветоваться с Альбусом, но я с ним не общаюсь. И, говоря начистоту, ни Поттер, ни Дамблдор - никто на свете не скажет, что остаётся от рассказанной сказки и остаётся ли что-то. Это-то мне всегда и не нравилось в сказках - они заканчиваются гораздо, гораздо быстрее, чем жизнь. Я стою, машинально теребя в кармане записку Лили, стою и пытаюсь понять, ждать ли хорошего конца. И мне становится страшно.


Глава 8

Над дверью барельеф - меч и головка лани,
А рядом шнур, ведущий к фонарю.
На острове моих воспоминаний
Я никогда ту дверь не отворю!
Н. Лохвицкая


Драко заявляется ко мне в кабинет как ни в чём не бывало. Ещё бы! Я ведь искуснейший маг, особенно в области работы с памятью. Тем не менее, я беззастенчиво кладу на стол возле себя волшебную палочку, поближе к правой руке.
- Мистер Малфой, вы что-то хо… - начинаю я и осекаюсь.
Драко стремительными шагами проходит через кабинет и вручает мне какое-то письмо. Ладно бы письмо, но к нему всё ещё привязана сова, которая мгновенно сметает со стола все пергаменты и впивается мёртвой хваткой мне в руку.
- А птицу вы зачем принесли? – спрашиваю я устало.
Я не выражаю изумления – сумасшедших лучше не провоцировать, я ограничиваюсь сдержанным интересом.
- Чтоб вы не думали, что письмо кто-то трогал до вас.
Да я и не думаю. Видимо, школа Тёмного Лорда всё-таки оставила глубокий след в душе юного Малфоя.
- Что там? Завещание Волдеморта? – морщась оттого, что птица продолжает когтить мне руку, я успокаиваю её Петрификусом, переставляю, как чучело, на стол и, наконец, разворачиваю записку в полторы строчки.
Мерлин, какая таинственность! Драко смотрит на меня в священном ужасе, как будто до сих пор не привык, что Хозяин умер. Когда я откладываю послание на стол, где разбросаны клочки пергамента и совиный пух, его ужас делается паническим. Салазар и все его предки! Сегодня пятница, и я решаю проявить великодушие. Удручённо качаю головой, глядя на Драко, и в лучших традициях конспирации сжигаю письмо в воздухе.
Драко облегчённо переводит дыхание. Не стоит задаваться вопросом, откуда у него такая мнительность. Лучше задуматься, откуда такая осведомлённость. Буквально позавчера мне пришло послание из Министерства с вежливой просьбой всё-таки явиться хотя бы на одно закрытое собрание Визенгамота. И то письмо было действительно тайным. Тем не менее, Драко здесь, а его сова успела слетать до Малфой-Мэнора и обратно. Малфои, Малфои…
- Так что вы скажете, сэр? – нервно вопрошает наследник славного рода.
Я ничего не говорю. Я посасываю истерзанное птичьими когтями запястье. Тяну паузу и думаю. В основном над тем, почему мне вечно больше всех надо, и почему жизнь меня ничему не учит. В преддверии моего завтрашнего похода в Визенгамот вряд ли стоит ожидать, что Нарцисса жаждет увидеться ради моих прекрасных глаз. С другой стороны, если Люциус наложит на себя руки, в этом буду мистическим образом виноват я. К чёрту Люциуса.
Я раздражённо выдвигаю ящик стола, достаю пузырёк с экстрактом бадьяна (они у меня по старой памяти разложены везде) и начинаю равномерно втирать в руку, мрачно косясь на замороженную сову. Может, вообще не ходить на это заседание? Я, в принципе, не обязан. Но как же Долг? Я ведь преподаватель Хогвартса, декан и без того непопулярного факультета, а не счастливый психопат, который может с утра выписаться из лечебницы, а к вечеру повеситься в каком-нибудь тёмном углу. В конце концов, меня будут спрашивать не только про Люциуса…
- Так что, сэр? Это значит – нет? – не выдерживает Драко, когда я, тщательно смазав царапины, возвращаю пузырёк в ящик.
Я соединяю пальцы в замок, опираюсь на них подбородком и продолжаю молча смотреть на него, пока Малфой не понимает, что аудиенция окончена. Драко краснеет сразу и всем лицом, и его светлые глаза начинают темнеть от ярости. Пусть только попробует ещё раз поднять на меня палочку, и я завтра же порасскажу про него на хороший Азкабан. Могу этим пригрозить, по крайней мере.
Но Драко сдаётся раньше и удаляется, бормоча проклятья. Я прислушиваюсь из научного интереса, не различаю ничего нового и с лёгким сердцем запускаю сову ему в спину. Сова едва успевает расправить крылья, чтоб разминуться с притолокой, крылья ударяют Драко по голове, и освобождённая птица уносится вглубь подземелий. Малфой оборачивается с выражением ужаса на лице.
- Завтра в девять, мистер Малфой. Здесь же, - сообщаю я и захлопываю дверь магией.
Может, его мать испугается и не придёт?

* * *

Но Нарцисса приходит. Поздним вечером следующего дня я сижу в том же кресле, подперев рукой голову, а супруга опального Люциуса стоит рядом, облокотившись на стол, и методично втолковывает мне, что и как я должен излагать на малом собрании Визенгамота, чтоб не возникло расхождений с показаниями, которые дадут она и Драко. Основные пункты и даты Нарцисса для верности записала на пергаменте, я давно пробежал его глазами и поэтому почти не слушаю её слов. Но для Нарциссы важно оказать психологическое воздействие. Её лицо выражает тихую скорбь, её прекрасные волосы сияющим водопадом переброшены через одно плечо, её светлые слёзы падают на рукав моей мантии. Там, где ткань промокает от слёз, она из серой становится почти чёрной. Чтоб ты провалилась, Нарцисса!
Не сказать, что я так уж ненавижу её, но возненавижу точно, если попадусь на этом вранье. А так называемое чутьё разведчика ясно мне подсказывает, что я попадусь. Только не объясняет, в какой момент. Но настоятельно советует не заступаться за Люциуса. И я верю этому чутью. По-моему, оно обитает где-то по соседству со здравым смыслом и чувством самосохранения. Очень полезные и нужные качества. Не то что отупение, отголосок благодарности и тень жалости. Я встряхиваю головой, отгоняя ненужные эмоции и пытаясь подманить нужные. Я поднимаю палочку и сжигаю в воздухе принесённый Нарциссой пергамент. Вот его уж точно надо сжечь по прочтении. Нарцисса вздрагивает и осекается на полуслове. Я собираю пепел над столом в аккуратную кучку и левитирую его в камин, где он смешивается с обычным пеплом. Когда авроры явятся обыскивать мой кабинет, я скажу себе за это спасибо. Но исключительно за это.
Азкабан, Азкабан, Азкабан – гудит у меня в голове надоедливый колокол. Нарцисса не понимает, а точнее, делает вид, что не понимает – дело не в одном Люциусе. Стоит мне единожды попасться на лжи, и всё, что мне условно простили благодаря заступничеству Дамблдора, предстанет в совершенно новом свете. Опять всплывёт популярная тема, чьим человеком я был в действительности, а грань на самом деле столь тонка, что укрывательство старых приятелей вполне способно качнуть весы не в ту сторону. Это может быть действительно опасно. Очень опасно. Даже если меня чудом не посадят после этого, осадок непременно останется. А я, повторяю, профессор Хогвартса и т.д. и т.п. Да, но что ж тогда с Люциусом?
- Северус, пожалуйста… - губы Нарциссы начинают дрожать, голубые озера глаз вновь наполняются слезами.
Она порывисто хватается руками за подлокотник, и я поскорее вскакиваю, отгораживаясь от неё креслом. Я не хочу, чтоб она, как в прошлый раз, кидалась мне на шею и рвала мантию – её сынок уже разодрал одну.
- Что тебе стоит?! – с отчаяньем стонет Нарцисса, продолжая судорожно держаться за подлокотник. – Ты теперь в фаворе, тебе поверят… Люциус всегда был к тебе благосклонен!
Что да, то да. Никогда я не был в таком фаворе, как сейчас. Даже при Тёмном Лорде.
- Благосклонность Люциуса ни разу не стоила ему дороже булавки, - напоминаю я. – Он не сел бы из-за меня в Азкабан.
Лучшее, что мог сделать Люциус – сесть рядышком со мной на факультетской скамье. И не то чтобы я этого не ценил – я прекрасно помню, как отвратительно себя чувствовал, когда распределение развело меня с Лили. Но это было много лет назад, и с тех пор благосклонность Люциуса Малфоя не поднималась выше обозначенной планки. На службе у Волдеморта он бы с удовольствием проглотил меня, если б смог. В рядах Пожирателей была… жёсткая конкуренция. Я даже не могу сказать, что Люциус был мне другом. С другой стороны, если не он, то кто же?
- Каждый старается в меру своих сил, - настойчиво возражает Нарцисса. – Я не сомневаюсь, что ты в силах ему помочь. Так помоги! Малфои никогда не оставались в долгу. Ты же знаешь – я сделаю всё для Люциуса!
- Но не для меня! – я, наконец, теряю терпение. – Сомневаюсь, что ты хоть раз навестишь меня в Азкабане, Нарцисса! И никакая плата мне там не пригодится. Ты знаешь, что значит солгать на закрытом собрании? Нет? Это сразу гарантирует год заключения. И нет такого человека, ради которого я на это пойду.
Такой человек, может, и есть, но это точно не Люциус. Нарцисса выпрямляется, делаясь ещё бледнее, и бессильно роняет руки. И сразу становится заметно, как она исхудала, и какие тени легли под её глазами от долгой бессонницы.
- Зачем же ты согласился встретиться? – прошептала она.
Затем, что не дружу с головой. Я до сих пор не уверен, что приглашать её в Хогвартс было удачным решением. Но, по крайней мере, этому можно было найти логичное объяснение – здесь учится её сын. Официально ей не запрещалось бывать, где угодно. Куда подозрительней было назначать свидание Нарциссе Малфой где-нибудь в «Кабаньей голове». Я почти не сомневался, что за ней следят – за родственниками многих Пожирателей установлена слежка. Но в Хогвартс не так легко пробраться чужому. И подслушивать здесь тоже неудобно. Как-никак, это мои подземелья.
- Я согласился на эту встречу по трём причинам. Во-первых, чтоб сказать тебе, чтоб ты лучше присматривала за Драко. Отец может попросить у него яд, - отвечаю я после паузы, и Нарцисса, окончательно побелев, падает в моё кресло.
Я раздражённо отворачиваюсь от неё и направляюсь к шкафчику в углу кабинета, слегка поцарапанному Сектумсемпрой.
- Во-вторых, - продолжаю я на тон громче, потому что Нарцисса начинает рыдать, - чтоб заверить тебя, что я не буду излагать Визенгамоту эту галиматью. И вам не советую. Судя по эмоциональному состоянию Люциуса, он сам уже рассказал про себя всё, что вспомнил. Иначе не мечтал бы отравиться.
Говоря о яде, я достаю из шкафчика стакан с водой и полупустой флакон, смешиваю в нужных пропорциях содержимое флакона с водой и возвращаюсь к задыхающейся от плача Нарциссе. Нарцисса закусывает палец, чтобы сдержать истерику. Её рука тоже смотрится очень худой – кажется, что старинные фамильные кольца вот-вот попадают одно за другим. Я вкладываю стакан в эту дрожащую руку и продолжаю объяснять в надежде, что бедная жена Люциуса ещё не окончательно отупела от горя.
- Нарцисса, всё, что я могу сделать – это не говорить о твоём муже то, о чём меня не спросят. А про то, о чём спросят, говорить без подробностей. Я не обязан был следить за тем, чем Люциус занимался у Лорда. А ты и Драко, тем более. Скажешь, что вы давно рассорились с мужем, ты с ним не разговаривала и не видела его месяцами. Лежала у себя в спальне и рыдала в подушку.
- Но… - Нарцисса пытается возразить, однако я не даю ей такой возможности.
- Скажешь так, и не имеет значения, как всё смотрелось со стороны. Вы светские люди и поддерживали на публике образ идеальной семьи. На самом деле Драко сложный подросток, с отцом никогда не ладил и не общался вообще. И у Лорда он оказался не через отца, а через старших приятелей по школе. Ты их не знаешь, он домой их не приглашал.
- Северус, но они не поверят… - шепчет Нарцисса, всё ещё сжимая в руке стакан.
Я опираюсь на спинку кресла за её спиной и говорю почти на ухо, медленно и очень стараясь сдержать раздражение:
- Они и не должны тебе верить. Они должны записать то, что ты скажешь, и сличить с фактами. Поэтому точек сличения должно быть как можно меньше. Вопрос веры встанет, если ты чем-нибудь вызовешь подозрения. Тогда в ход пойдут Легилименция и Веритасерум, что моментально расставит точки над «i». Поэтому так важно не лгать. Тогда ты хотя бы сможешь сказать, что не сразу вспомнила то или другое, а потом вспомнила. И ещё. Как бы честны и прекрасны ни были твои глаза, тренируйте окклюменцию оба – и ты, и Драко. А когда ваш обман раскроется… - Нарцисса вздрагивает, но продолжает слушать, как под гипнозом. – Убереги тебя Мерлин тянуть за собой меня и ссылаться на мои советы. А теперь пей, - я указываю глазами на стакан в её неживой руке. – Пей, Нарцисса.
- Что это? - спрашивает она дрожащим голосом. Вот не люблю такие вопросы!
- Успокаивающее зелье, - пару секунд я колеблюсь, но всё же решаюсь пойти на небольшой риск, иначе от наших с ней договоров не будет вообще никакого проку.
Как только Нарцисса отставляет пустой стакан, я вкладываю в её ледяные пальцы маленький пузырёк из личных запасов.
- А это что? – упавшим голосом произносит она, рассматривая голубоватый порошок на дне. – Яд для Люциуса?
Я не понимаю. Вот честно, не понимаю, почему все считают меня отравителем? Я в жизни никого не отравил. Яд, между прочим, может достать любой – яд, это самое простое. А вот подобрать противоядие – настоящее искусство.
- Я угадал насчёт ваших семейных проблем? Или ты начала вживаться в роль? – спрашиваю я у Нарциссы, недоумённо поднимая брови. – Это не отрава. Это моя третья и последняя услуга - антидот к Веритасеруму. Наверняка в одном из твоих колец найдётся тайник для… чего-нибудь нужного? Примешь порошок за полчаса до допроса. Для Драко что-нибудь придумай сама.
- Хорошо, я придумаю, - бормочет она с огромной осторожностью убирая пузырёк в карман мантии. – Северус…
- И если у тебя найдут это, ты скажешь…
- Что нашла его в запасах Люциуса. А Люциусу дал его Тёмный Лорд. Так? – запинаясь, произносит она.
- Не так, - обрываю я. - Никогда и нигде не называй его Лордом.
- О, Северус… Что бы мы делали без тебя… - жена Люциуса, как всегда без предупреждения, валится в ноги.
Рано я расслабился.
- Нарцисса, встань ради Салазара! Не каждый же раз, - говорю я, пытаясь её поднять, но теперь она кидается целовать мне руки.
- Что ты хочешь? – спрашивает Нарцисса. – В уплату? Что ты хочешь?
Покоя. Ну и чтобы ты не осталась вдовой. По-моему, Драко прав, она может не выдержать. Если Люциуса казнят, его жена помешается, это точно. - Ты в состоянии купить метлу, Нарцисса? – интересуюсь я после паузы.
Нарцисса так удивлена, что перестаёт плакать и даже поднимается с пола.
- Метлу? – в растерянности спрашивает она, опираясь рукой о стол. – Какую метлу?
Судя по лицу, мысли Нарциссы всё ещё блуждают в глубинах Азкабана, где её нежный и изысканный Люциус мечется между поцелуем дементора и долгой, но очень несчастливой совместной жизнью с тем же дементором.
- Нам нужны хорошие мётлы. Для игры в квиддич, - вздыхаю я. – Пять штук. Потянете?
- Д-да… - она всё ещё не верит, что отделалась настолько дёшево. Открыть ли ей тайну, что люди годами копят на один «Чистомёт»? – Но в команде же шесть игроков…
О! Мы разбираемся в квиддиче!
- У Драко и так лучшая метла, - отвечаю я, не слишком-то вежливо открывая дверь в знак того, что пора бы ей восвояси.
Нарцисса правильно понимает намёк и, стараясь не выглядеть оскорблённой, проходит мимо меня в коридор. Время позднее, час отбоя давно миновал, и вокруг ни души. Но я всё равно заставляю её накинуть капюшон плаща, когда мы поднимаемся к холлу. Нарцисса подчиняется и вообще ведёт себя очень послушно, получив, что хотела. Только зажимает рукой карман с драгоценным порошком. Слизеринка. Зато понять её не составляет труда. И всё бы хорошо, но меня опять посещает тревожное предчувствие. Уже выпроваживая Нарциссу на крыльцо, я, сам не зная почему, оборачиваюсь и вижу Лили, замершую на выходе из учительской. Не знаю, что она там делала среди ночи – наверное, работала допоздна. Представляю, сколько у неё мороки с Гриффиндором!
Мгновенно потеряв лет десять жизни, я почти выталкиваю Нарциссу из Хогвартса и оказываюсь с ней на крыльце, в сырой прохладе хмурой осенней ночи. Пока я закрываю за нами двери, Нарцисса, не дав опомниться, хватает меня за руку.
- Это Поттер, да? Как думаешь, она меня узнала? – супруга Люциуса сразу начинает дрожать – то ли от холода, то ли от нервов.
А на меня её слова оказывают какое-то странное действие. Я впервые встречаю человека, который говорит о Лили без придыхания. Ещё бы! Нарцисса Малфой не из нашего пряничного домика. С одной стороны, это меня коробит, но с другой неожиданно успокаивает, доказывая, что Лили можно воспринимать, как нормального человека. Надо, однако, урезонить Нарциссу, а того чего доброго обзовёт её грязнокровкой, и тогда я за себя не отвечаю.
- Нет, - я давно уже не краснею при самой откровенной лжи. – Она ничего не видит без очков – это у них семейное. Прощай, Нарцисса, и больше не появляйся.
И зачем только я позвал её в Хогвартс?! На самом деле я не сомневаюсь, что Лили её заметила и узнала. Конечно, они не близкие знакомые, а в холле темно, и на голове Нарциссы был широкий капюшон, но эти её сияющие волосы сразу бросаются в глаза. Сейчас обрею её налысо, если не уберётся! Нарцисса инстинктивно отступает, делает два шага к лестнице и оборачивается.
- Но наш уговор в силе? – спрашивает она с замиранием. Она уже готова возненавидеть эту Поттер. – Только пять мётел, и всё?
- Всё! - огрызаюсь я. Я уже ненавижу Нарциссу Малфой. – Даже метлы не покупай, просто исчезни отсюда!
Нарцисса содрогается от моего резкого тона, и я понимаю, какого труда ей стоит унять свою гордость. Но любовь – страшная сила. Хорошая, в общем-то, женщина досталась Люциусу. Любящая, красивая и верная. Нарцисса разворачивается, не прощаясь, и быстрым шагом направляется к аппарационному барьеру.
Я возвращаюсь в школу. Машинально бреду через холл к учительской, заранее зная две вещи: Лили там нет, и я не побегу с ней объясняться. Мне бы даже хотелось, чтоб она дождалась меня и начала отчитывать, но всё это было давно и в детстве. Теперь я сам по себе и могу сколько угодно метить в Азкабан. Хоть на самый нижний этаж. И принесла же нелёгкая эту Нарциссу!
Я всё-таки открываю дверь в просторную комнату с несколькими письменными столами и невольно вздрагиваю. Я понимаю, что Лили делала тут в такой час – готовила всем приятный сюрприз на утро. Вот придём на работу, а по всей учительской – оранжевые гирлянды и фонарики-тыквы. Завтра же Хэллоуин! Мне становится не по себе, и в первом порыве я хочу всё убрать, но быстро понимаю, что это бессмысленно. Может, ничего страшного? Может, она так борется со своими воспоминаниями или просто считает, что праздник есть праздник? В конце концов, я не помню, чтоб Поттер убивался над тыквами, но Поттер не помнил, что с ним происходило в возрасте одного года. И вообще, Поттер – это отдельная статья.
Я прохожу мимо слабо светящихся тыкв, как сквозь стайку болотных огней, и останавливаюсь у окна, чтоб посмотреть, где Нарцисса. Вблизи Хогвартса её не видно, надеюсь, она будет умницей – быстренько аппарирует и больше тут не покажется. Забываю о Нарциссе и продолжаю с мучительной тоской думать о Лили. В лучшем случае она решит, что у меня что-то личное с женой одного из главных Пожирателей. В худшем случае поймёт, что ничего личного – только деловые отношения. «Безобразие, Сев! Не понимаю, как ты можешь с ними водиться!». Да вот, вожусь. Вожусь и буду возиться – потому что я из этих людей, а не из тех, что населяют пряничный домик над подземельями. Неважно, что у меня и в своём кругу нет привязанностей, зато мы из одного теста. А как иначе, если я декан Слизерина? Меня так слёзно просили остаться на этой должности, так что я могу поделать?
Это я сказал бы Альбусу, но не Лили. Лили я вообще ничего не скажу. Ведь беда не в том, что она подумает. И не в измученной, отравленной неизвестностью Нарциссе. Беда во мне, и только. Только во мне. Я уже не ударяюсь чуть что в нервный припадок, я просто ощущаю какую-то фатальную безысходность. Словно вся судьба сводится к одному слову – никогда. Никогда, Лили. Это значит не весной, и не осенью, и не через сто лет.
Я всматриваюсь в ночь, ничего не видя в ночи. Только разделяющую нас пропасть. Я иначе живу и иначе мыслю. Ложь, что у нас изначально была одна дорога. Изначально наши дороги шли рядом, только и всего. А потом слишком далеко разошлись, и моя так долго петляет над пропастью, что вряд ли свернёт оттуда. Не Нарцисса, так кто-нибудь похуже регулярно будут на ней встречаться. На этой дороге просто нет других людей. И нет места для того, что идти вдвоём. Даже нет обочины, чтоб присесть с друзьями.
Лили, Лили… Я не представляю, что отвечать ей, если она завтра спросит, что за сцену наблюдала ночью. И ещё сильнее боюсь, что она не спросит ничего. Что она опять перестанет разговаривать со мной. От такого предположения у меня всё леденеет внутри. Я смиряюсь с мыслью, что мы с Лили не станем ближе, но не готов принять то, что мы станем дальше. И чего я от неё хочу? С какой стати? И что, вообще, за блажь – хотеть от живой женщины большего, чем от мёртвой?
Мне очень трудно уразуметь, что спасение Лили – не воплощение моей мечты, а просто её спасение. Мне бы тоже не помешало вылезти из пряничного домика. Впервые за долгое время я закатываю левый рукав и долго смотрю на призрачный контур Метки, так долго, что мне начинает казаться, будто змея шевелится, обвивая череп. Как правило, такое упражнение хорошо избавляет от иллюзий. И в этот раз тоже не подводит. Метка останется со мной, даже если я лишусь руки. Она и на тот свет со мной отправится. Я невольно поднимаю глаза и встречаю в оконном отражении что-то похожее. Бледное худое лицо с чёрными провалами глазниц. Тьма всегда узнаваема, надо только приглядеться. Надо только приглядеться, и ответ появится сам собой. Мне не следует мечтать о Лили. Не мне.
Когда бы ещё не эти тыквы, скалящиеся со всех сторон в пустой комнате!
Если я буду держаться на предельном расстоянии, то как сумею помочь? Почему-то мне упорно кажется, что Лили нужна помощь, и я мог бы эту помощь оказать. Я сделаю что угодно для Лили, но знает ли она, в чём нуждается? В любом случае, это не повод заваливаться к ней среди ночи – она, наверное, спит или читает книгу и опять посмотрит на меня, как на идиота. А ещё я очень трушу. Если окажется, что Лили рассердилась, я просто не смогу выдержать завтрашнее собрание. Я не знаю, смогу ли вообще перенести осуждение Лили. Снова.
Я поправляю рукав, закрываю учительскую и возвращаюсь к себе. Сплю от силы час, и то благодаря зельям. Ещё до рассвета я одеваюсь в чёрное и отправляюсь в Министерство на два часа раньше назначенного времени. Чтобы случайно не столкнуться с Лили и не увидеть на её лице то же выражение, что видел ночью. Выражение горького удивления и печали.
 
АгаммаДата: Среда, 07.05.2014, 19:23 | Сообщение # 8
Подросток
Сообщений: 18
« 2 »
Глава 9

Легче лани юной ты
Убегаешь предо мною,
Но я жду, что на бегу
Ты оглянешься к врагу,
И замедлишь шаг, и рядом
Вдруг очутишься со мною.
А.Н. Майков


Хэллоуин – самый подходящий день для разговоров о Волдеморте. Проходя через величественный атриум Министерства Магии, украшенный в соответствующем стиле, я даже немного чувствую себя Лордом – до того испуганно подскакивают при виде меня самые слабонервные клерки и посетители. Менее слабонервные, помявшись, решаются зайти в один со мной лифт, а Артур Уизли даже интересуется, как у меня дела. Прекрасно, Артур, прекрасно. А как ещё может быть, если мы победили? Кругом атмосфера праздника, и все люди такие милые, и новенькая статуя Дамблдора в фонтане приветствует начало нового времени бесконечным Агуаменти. Что ж, будем отмываться.
В качестве моральной поддержки следом за мной через атриум, лифт и подземные коридоры Визенгамота волной распространяется удивлённый и настороженный шёпот: «Северус Снейп… Северус Снейп… Северус Снейп…». Я оказываюсь минута в минуту перед дверью, указанной в официальном письме, и вхожу в неё почти с облегчением – хотя бы перестанет шуметь в ушах. Дверь закрывается за моей спиной, и наконец-то наступает тишина.
- Северус Снейп! – произносит Тиберий Огден с дальнего конца длинного овального стола.
Спасибо, я выучил. Однако же, как все ждут моих показаний, если малое собрание будет возглавлять Верховный Чародей Визенгамота! Он же у нас теперь верховный чародей, если не ошибаюсь? Нет, я не ошибаюсь. Тогда заранее сочувствую Тиберию – он уже в годах, а разговор предстоит длинный. Хорошо хоть не явился сам министр Бруствер! Малое собрание на самом деле не такое уж и малое – десять членов Визенгамота, все в сливовых судейских мантиях, и перед каждым высоченная стопка документов. Похоже, они всерьёз настроились вытрясти из меня душу. В переносном смысле, в переносном.
Мне стоит усилий напомнить себе, что я свидетель, а не обвиняемый – сразу встаёт перед глазами моё первое знакомство с судебной системой. Тогда, правда, Визенгамот заседал в полном составе, меня приковали цепями к стулу (что было абсолютно оправдано) и поили Веритасерумом. Увы, я был не в том настроении, чтоб запоминать лица и вообще что-либо, так что не исключено, что кое-кто из того, первого состава и теперь усаживался за стол. Но я узнал только Верховного Мага и Гризельду Марчбэнкс (о, Мерлин, она ещё жива! Наверняка, подсуетилась насчёт крестража).
Про крестражи, как я понял из последней беседы с Дамблдором, лучше было молчать погромче, поэтому я не стал задавать почтенной колдунье идиотских вопросов, а тихо, вежливо поздоровался и устроился в указанном мне кресле напротив Огдена. И мы начали говорить. Меня спрашивали – я отвечал, меня спрашивали – я отвечал, меня спрашивали – я отвечал...
Персиваль Уизли, которому выпало вести протокол этого эпохального собрания, еле успевал перекладывать перо из правой руки в левую, чтобы писать, не переставая. Состав присутствующих был очень пёстрый – чтобы всегда находился кто-то, способный понять, о чём я, вообще, говорю. Явились представители от Отдела Обеспечения Магического Правопорядка, Отдела Тайн, Отдела Международного Магического Сотрудничества и т.д. Даже от Отдела Регулирования Магических Популяций, который продремал большую часть обсуждения и оживился только часам к семи вечера, когда мы, наконец, добрались до моей любимой Нагайны. Не знаю, почему его не заинтересовали остальные магические существа, имевшие отношение к войне с Волдемортом, но ему единственному я был от души благодарен и дал бы два галеона, хотя он и не походил на Лили. Иначе это не кончилось бы никогда.
Час проходил за часом, некоторые члены собрания сменялись, некоторые выходили подышать, двум волшебницам сделалось плохо, и их просто вывели на воздух, дважды нам приносили поесть и дважды Тиберий объявлял перерывы минут на тридцать. В остальное время я говорил, не переставая, так что к концу всерьёз хотел перейти на серпентарго – горло совсем разболелось, и английский язык давался мне всё хуже и хуже. Огден даже предложил перенести собрание на другой раз, но я отказался наотрез – мне хотелось покончить со всем этим одним днём.
- Но вам же плохо… - прониклась сочувствием волшебница из Бюро Магического Законодательства.
Сюда я пришёл без шарфа, и впечатлительная дама, конечно, нашла повод для беспокойства. Лучше б она реже бледнела и просилась на воздух после своих же вопросов – глядишь, разошлись бы на час раньше.
- Мне прекрасно, - сказал я, одарив её самым задушевным взглядом. – Ну что, продолжим? О чём я говорил? А, о военных советах Волдеморта…
Через три предложения я получил целых пятнадцать минут отдыха – Бюро Магического Законодательства опять не выдержало правды.
После первого прогона всей истории, предыстории и постистории моих сложных взаимоотношений с Лордом, начинаются отдельные уточняющие вопросы, и я опять говорю и говорю. Про Чарити Бербидж и Аластора Грюма, про Квиринуса Квирелла и Барти Крауча, про Питера Петтигрю и Регулуса Блэка, про Уолдера Макнейра и Фенрира Сивого, про Бродерика Боуда… не знаю такого. Все смотрят на меня в замешательстве, и Уизли от неожиданности ломает перо. Что? Я не могу кого-нибудь не знать? Я проталкиваю глоток воды через больное горло, пользуясь всеобщим замешательством, и мы продолжаем. Альбус Дамблдор – ну, конечно! Ещё полтора часа – как отдай. Сириус Блэк – куда уж без него! Ремус Люпин. Нимфадора Люпин. Алиса и Фрэнк Лонгботтомы. И Гарри Поттер, Гарри Поттер, Гарри Поттер… И Лили.
- Неужели и вы не знали о миссис Поттер?
– Нет, знал только Дамблдор.
- Надо же! Даже не верится!
Уж поверьте, я не знал.
Уже на пятом часу приятного общения мне искренне жаль, что Легилеменс разрешён только в исключительных случаях. Мне было бы проще пережить вмешательство в своё сознание, чем собственными словами пересказывать все эти бесконечные потоки правды, неправды и полуправды, которые я направлял от Дамблдора к Реддлу и обратно. Карательные вылазки Пожирателей. Ночные собрания у Волдеморта. Пытки и массовые убийства. Расправы над магглорождёнными. Расправы над магглами. Всех, кого я спас – поименно. Всех, кого не спас – поименно.
К концу всего этого мракобесия из дам не рыдает только Гризельда Марчбэнкс, которая, по-моему, спит, положив седую голову на плечо представителя Отдела Регулирования Магических Популяций. Уже под занавес – в десятом часу вечера - наступает черёд Люциуса Малфоя. Люциус Малфой – кто это? Меня тянет повторить: не помню такого. Но, боюсь, во второй раз мне не поверят. К тому же, Растус Партридж из Отдела Тайн подозрительно оживляется. Видимо, для невыразимцев похищение пророчества стало личной обидой. Поджав губы, он спрашивает меня, стараясь, чтоб вопрос звучал как можно невиннее.
- Ответьте, мистер Снейп, это правда, что мистер Малфой являлся правой рукой Волдеморта, пока вы не заняли его место?
- Прошу прощения, я не понял, чьё занял место – мистера Малфоя или мистера Реддла? – переспрашиваю я ещё невиннее.
Некоторые члены собрания невольно усмехаются – что может быть смешнее Волдеморта? Но время позднее, все устали и хотят поскорее к тыквам. Однако мистер Партридж настроен предельно серьёзно.
- Я имел в виду мистера Малфоя, - уточняет невыразимец, и от его губ остаётся только тонкая ниточка.
- У Волдеморта имелись обе руки, - отвечаю я без тени улыбки – тут главное не перегнуть палку. – Иными словами, ему не нужны были ни советники, ни телохранители. Только он и его рабы. Не было никаких официальных должностей – я уже говорил об этом. И не было никакого доверенного круга. Волдеморт не доверял никому, и система взаимоотношений была простая. Выполняешь его поручения – живёшь. Не выполняешь раз – Круцио, два – Авада Кедавра.
Сентиментальная волшебница из Бюро Магического Законодательства, только что вернувшаяся с очередной передышки, молча открывает и закрывает рот. Готов поспорить, она хотела спросить – а три? Если б спросила, я бы ей показал, честное слово.
- Таким образом, - подвожу я итог, - Люциус Малфой значил для Волдеморта не больше, чем все прочие слуги.
- Но именно мистеру Малфою он поручил похитить пророчество из Отдела Тайн, - настаивает Партридж.
Видимо, их с Люциусом тоже связывает какое-то пророчество. Пока Люциус жив, Растусу не будет покоя.
- Мне неизвестно, что именно приказывал Волдеморт, - отвечаю я, подстраховавшись на всякий случай Окклюменцией. – И в Отделе Тайн меня не было. Я не знаю, кто из Пожирателей Смерти похитил пророчество, и какова была роль лично мистера Малфоя. Я располагал лишь приблизительной информацией о том, что на Министерство Магии совершат налёт Пожиратели Смерти.
- И вы не смогли это предотвратить? - с досадой говорит Партридж, и мне уже хочется наслать на него какой-нибудь сглаз.
- Я смог, - отвечаю я, недоумённо поднимая брови. – Я передал все сведения, которыми обладал, Альбусу Дамблдору, и он не позволил Волдеморту завладеть пророчеством. Это ваш Отдел Тайн не смог обеспечить должную безопасность столь ценной вещи.
Чёрт бы побрал Люциуса за то, что приходится так лезть на рожон! Но результат достигнут – выпад в сторону Министерства мгновенно блокируется самим же Партриджем, мы переходим на другие темы, и вскоре ручеёк беседы начинает истончаться. Финальную точку ставит самая мудрая из присутствующих – Гризельда. Приподняв голову с плеча своего коллеги, почтенная волшебница произносит совершенно ясным голосом:
- Имейте совесть, господа судьи! Оставьте уже человека в покое – ему завтра на работу. И нам тоже. Такие страхи на ночь, да ещё в Хэллоуин! Давайте-ка по домам. Полночь скоро, а я ещё не зажгла ни одной тыквы. Чёрт с ним, с Волдемортом – помер и помер.
Гризельде лет двести, она учила ещё Дамблдора, так что ей можно всё. Даже указывать Верховному Чародею. Тиберий благодарно хватается за повод уйти отсюда живым и объявляет, наконец, о завершении собрания. Мне пришлют официальное письмо, если что-то ещё… А, впрочем, нет, мистер Снейп, это просто формальное предупреждение. Конечно же, этого хватит, большое спасибо.
Первым подхватывается Уизли, заложив перья сразу за оба уха. Судьи тоже торопятся разойтись, собирая свои бумаги и поочерёдно со мной прощаясь. Сначала раскланивается мистер Партридж, который уж точно весело встретит Хэллоуин – с тыквой-то вместо головы! Я прикидываю, как долго он может добираться до дома, и отсрочиваю сглаз на двадцать минут. Последней прощается Гризельда - говорит, какой я славный и смелый мальчик, как мной гордится Дамблдор и как было бы неплохо, если бы я кушал получше.
После этого я остаюсь один в комнате и наконец-то ложусь головой на стол. Я не чувствую себя ни сильным, ни смелым, я чувствую себя опустошённым и измотанным. Меня не приковывали цепями, но в душе я испытываю сходное ощущение. Какой-то бесконечный калейдоскоп из старых разговоров, из лиц давно умерших людей, из перекрещивающихся в темноте заклятий и разгорающихся пожаров кружит у меня в голове и никак не может уняться. И я сижу ещё минут пять, ожидая, пока вся эта грязь снова осядет, чтоб можно было спокойно аппарировать.
Но из глубины сознания продолжают и продолжают всплывать новые и новые картины. Змея, разрывающая мне горло, Смертельное Проклятие на Астрономической башне, гигантский пёс в закрытом крыле школы, Чарити Бербидж, висящая вниз головой над обеденным столом в Малфой-мэноре… О нет, Люциус тут был ни при чём, так – совпадение… Подземелья, и Азкабан, и Метка… И опять в моей голове непрестанно спорят два голоса. Один – приятный и увещевающий, другой – высокий и бесстрастный. Один говорит в левое ухо, другой в правое, один – в левое, другой – в правое. И я снова, как наяву, вижу их глаза – пронзительные голубые у одного, пронизывающие алые у другого. Они поочерёдно впиваются в мою память, в мою душу и мысли, одну за другой перелистывают страницы моего разума. Ты верен? Ты верен? Ты верен? Ты сделаешь? Сделаешь? Сделаешь?
Я закрываю глаза и уши и немного упорядочиваю всю эту какофонию окклюменцией. Осадок остаётся, но голоса утихают, картины делаются менее яркими, и я, наконец, покидаю зал суда.
Атриум, оказывается, уже полон репортёров, и все по мою душу. Вот уж не знал, что я до такой степени популярен! Жаль, что мне, как обычно, хочется только заснуть и умереть. Нет, ещё больше хочется к Лили. Я её не видел целые сутки и даже не знаю, станет ли она со мной здороваться.
- Мистер Снейп, это правда, что вы изначально служили Волдеморту, а уж потом Дамблдору?
- Мистер Снейп, вы можете показать Метку?
- Мистер Снейп, скольких людей вы спасли от Волдеморта?
- Мистер Снейп, Альбус Дамблдор действительно просил вас его убить?
- Мистер Снейп, сколько недель вы провели в Азкабане и за что?
- Мистер Снейп, это правда, что после смерти Волдеморта вы являетесь самым сильным тёмным волшебником в Магической Британии?
- Да, - хриплю я в тональности серпентарго, чудом пробившись к одному из каминов. – И в немагической Британии тоже.
Почему-то все замолкают, хотя сами просили меня ответить. Странные люди! Я пожимаю плечами и наконец-то покидаю Министерство Магии.
В Хогвартсе я оказываюсь ближе к полуночи, устав ещё больше и продрогнув по пути от аппарационного барьера. На меня находит какое-то отупение – мне даже лень шевелить палочкой для согревающих чар. Замок спит, только Пивз болтается под потолком вверх ногами, но при виде меня отдаёт честь. Добро пожаловать в пряничный домик! Не знаю, зачем я плетусь в учительскую – может, надеюсь, что там Лили? Но Лили нет, только погасшие светильники в форме тыкв и подметающие пол домовики. Домовики живо выстраиваются по росту, но я отмахиваюсь от них – работайте. Говорить с домовиками я не хочу. Я вообще уже не могу говорить – так болит горло. Поэтому я отправляюсь молча шататься по школе, прихлёбывая целебное зелье. Оно не особенно помогает, но надо ж чем-то лечиться! Молча снимаю баллы с хаффлпаффцев, пытающихся под девизом «розыгрыш или угощение» утащить с кухни добрую сотню шоколадных кексов. Разыграть эльфов ничего не стоит, но так мы все останемся без завтрака!
Долго стою под дверью у Лили. Потом сижу под дверью у Лили. Я бы и лёг там, но это, наверное, неприлично. Может, она задержалась в библиотеке или обходит сегодня коридоры школы? Нет, сегодня очередь Помоны… За день разлуки меня опять начинает одолевать страх, что Лили не существует на самом деле. Ничего не могу поделать с собой, хотя пора бы уже привыкнуть. Сделав над собой усилие, я неохотно поднимаюсь с пола – не хотелось бы встретиться тут с Помоной – и всё-таки ухожу к себе. В переходах Слизерина нанизанные на заговорённые факелы тыквы смотрятся зловеще, как Метки. Глаза и рты у каждой светятся зелёным пламенем – впечатляет. «Морсмордре», бормочу я машинально, и хотя в руке нет палочки, по пальцам пробегает магический ток. Никогда, никогда, никогда это не кончится.
И Лили будет права, если не захочет со мной разговаривать. Неужели не захочет? Из-за такой глупости? Это же глупость, Лили! Ах да, ещё мне хватило ума назваться самым сильным тёмным магом, и поскольку это была единственная моя фраза, завтра она будет во всех газетах. Я неисправим, Лили. Совершенно неисправим. И, похоже, меня вышибут с работы. Если всё-таки не посадят.
Уже в сомнамбулическом состоянии я захожу к себе в кабинет, зажигаю палочкой лампу и ищу на столе расписание завтрашних занятий, которое регулярно приносят эльфы. Я и так помню, что первые два урока – спаренные ЗОТИ, шестой курс Гриффиндор-Хаффлпафф – та ещё радость. Но надо удостовериться, а то за сегодня в моей голове столько всего перемешалось, что я могу вместо ЗОТИ нечаянно заявиться на зелья. Начиная расстегивать мантию, я скольжу глазами по графам и перечитываю повторно. ЗОТИ заменено на трансфигурацию, и завтра я свободен до обеда. Роняю листок с расписанием и… В общем, вы поняли. Падаю на колени и плачу.

Глава 10

Лань закрыла глаза, умирая.
И как будто вдруг холод обрушил
Смертоносное жало на темя,
Будто сердце мое перестало
Равномерно стучать…
Джуна


Всё утряслось. Лили не стала менее приветливой и даже не спросила про Нарциссу. Из мелочей - Люциуса не казнили, а меня не посадили в Азкабан. Хотя могли. Мисс Скиттер так и написала: «Северус Снейп сделал официальное заявление, что он является самым сильным тёмным волшебником магической и немагической Британии и считает себя преемником Волдеморта». Я мог легко переплюнуть Малфоя в сроках недобровольного заключения, и сам Министр Магии отправил мне ругательное письмо на эту тему с массой эпитетов. Хорошо, что хотя бы не прислал громовещатель. Но я сослался на то, что журналисты, как всегда, всё переврали, и поскольку других признаков моего воцарения не наблюдалось, от меня, наконец, отстали, покрутив пальцем у виска. Не понимаю, откуда такая негативная реакция на правду, ну да ладно.
Главное, что после этого Магический Мир оставил меня в покое и зажил своей жизнью. Где-то там шло бесконечное реформирование Министерства Магии, восстанавливались внешнеполитические связи и завершались многочасовые судебные заседания в полном составе Визенгамота – с клетками для подсудимых, нашатырём для судей, Веритасерумом и смертными приговорами.
А в Хогвартсе пошёл снег. Стоя у окна учительской, я смотрю, как с белого неба летят белые хлопья, и думаю, как прекрасен наш пряничный домик. Самое безопасное место в стране. Самый древний оплот магии, не покорившийся Волдеморту. Минерва раскладывает на столе перед собой четыре экземпляра новых директив Отдела Магического Образования. В условиях реконструкции государства директивы приходят слишком часто, то перекрывая, то перечёркивая друг друга. Конечно, это уже не тот размах, что при Лорде, но Помона всё равно ворчит, что не может подстраивать свой предмет под такие частые перемены. Она с живым материалом работает – раз выросло, то выросло. Минерва дежурно увещевает Помону, Филиус ждёт, когда закипит чайник. Лили набрасывает на плечи пожилой директрисе клетчатый плед – с утра камин ещё не протопился. Лили приносит для Филиуса большую подушку – чтобы он мог удобно устроиться за чайным столиком. На самом деле всё это должны делать либо эльфы, либо каждый сам для себя. А так, как делает Лили, делать не принято. Или уже принято?
- Ты будешь чай, Лили?
Краем глаза я вижу, как Филиус роняет из рук только что допитую чашку и, свесившись со своих подушек, испуганно ловит её у самого пола. Минерва и Помона на секунду перестают спорить, но тут же возобновляют обмен любезностями с удвоенным жаром.
- Спасибо, Северус, - негромко говорит Лили.
Мне не хочется находиться в перекрестье всех взглядов. Я беру у директрисы одну из копий министерских распоряжений, устраиваюсь в кресле и пытаюсь читать. Мне хочется по привычке опустить голову, чтоб волосы закрыли часть лица, но теперь этот номер не пройдёт. Ничего, справлюсь и так.
Сколько ещё они будут замирать, интересно? Что все они могут знать? Что мог рассказать Минерве Дамблдор? Он не должен был ничего говорить, он обещал мне, но с мёртвого какой спрос? Все они – Альбус и Минерва, Помона и Филиус – были когда-то нашими учителями. Все они, так или иначе, были в курсе событий, связанных с моим появлением здесь и с появлением Лили. Все они понимают больше, чем мне бы хотелось. Но куда, Мерлина ради, можно деться ото всех на ограниченной территории замка? И главное, что чувствует, что думает сама Лили? Как мне не выдать себя? Не попасться на какой-нибудь ерунде? Альбус был прав – это труднее, чем обхитрить Волдеморта.
Все шелестят директивами, и я тоже скольжу глазами по строчкам, но понимаю, что не в состоянии уловить суть.
- Давайте я прочту вслух. Так будет быстрее. Обсудим всё по ходу, - спокойно улыбается Лили и с готовностью отставляет чашку.

* * *
Вечером того же дня в соответствии с министерским указанием полностью привести школу в порядок, уложившись до Рождества, мы отправляемся чистить закрытую территорию Хогвартса. Таких мест осталось немного – в основном, это шестой этаж замка, который вообще непонятно для чего нужен. Когда я, едва устроившись преподавателем, поинтересовался у директора Дамблдора, почему так, он очень удивился, будто я был первым, кто об этом спросил. А потом поглядел на меня лучшим из своих взглядов, и я так понял, что мне предпочтительней изучать Хогвартс вглубь, а не ввысь.
Альбус знает, что здесь настораживало Альбуса, я и теперь не нахожу на шестом этаже ничего особенного. После войны с Волдемортом здесь сохраняются крохотные лужицы тьмы, в них гнездятся пикси, боггарты и прочая мелочь, их-то мы и изгоняем со всем тщанием и опытом. Раз Министерство Магии считает, что без этого Рождество не наступит… Можно было бы, кстати, обратиться за помощью в Министерство, но это же себя не уважать! Минерва только фыркнула в ответ на такое предложение прагматичной Септимы. Лично я тут же припомнил любящего подремать главу Отдела Регулирования Магических Популяций и не смог ничего возразить директрисе.
И вот мы всем преподавательским составом бродим по нежилым помещениям с нетопленными каминами и сломанной мебелью – когда-нибудь дойдут руки и до того, чтоб к чему-то их приспособить. Пока в школе всё ещё слишком мало учеников, и хватает остальных этажей. Гораций, стараясь не отставать от Минервы, уже выбивает место под клуб Слизней. Филиус советуется с Септимой, где лучше расположить школьный музей. Сибилла пророчит страшные беды тому, кто первым сядет за первую парту второго класса по левой стороне в любое нечётное число, пока луна будет в созвездии Козерога. Помона рассудительно предлагает просто не сажать никого за первую парту, но легендарная прорицательница мрачным голосом заявляет, что тогда будет ещё хуже. Я с некоторых пор упорно не слушаю пророчества Трелони – половину от одного из них я и так расхлёбываю всю жизнь.
Я не вступаю в дебаты, чему никто, понятно, не удивляется. Я молча перехожу из класса в класс и пытаюсь украдкой присматривать за Лили. Мало ли… Вдруг после посещения Хогвартса Волдемортом и прочей нечистью откуда-нибудь вылезет та штука, про которую не хотел говорить Дамблдор? У меня уже оскомина от Дамблдоровых штук – они мне везде мерещатся. А с тех пор, как Лили не умерла, я всё время боюсь, что с ней что-нибудь случится. Но Лили мужественно расправляется с мелкой нежитью, и я позволяю себе сосредоточиться на кучке красных колпаков, которые забаррикадировались в неработающем туалете с дубинками и самыми немирными намерениями. Долго они, конечно не продержались. Всё-таки я… читайте статью Риты Скиттер.
Но когда я снова нахожу глазами Лили, она стоит спиной ко мне в дверях пустой классной комнаты, и от того, что я вижу в этой комнате, меня пробирает оторопь. В первую секунду мне кажется, что в заброшенный класс пробрался Гарри Поттер (ученикам это запрещено, но что с того?). Только я не понимаю, что он такое делает. Ещё через секунду до меня доходит, что я вижу перед собой не Гарри, а Джеймса, который падает навзничь от зелёного луча Авады Кедавры. Поднимается живой и снова падает. Поднимается и падает... По-моему, я держусь хуже, чем Лили, потому что мне приходится прислониться к стене. И даже затратить некоторое время на то, чтоб сформировать простейший Риддикулус. Тут нужно подключить юмор, а зрелище, что ни говорите, не смешное.
Лили справляется раньше – голова Джеймса превращается в тыкву, тыква раскручивается и лопается с разноцветным салютом. Лили взмахом палочки запирает боггарта в покосившийся шкаф у дальней стены класса, откуда он, по-видимому, и вылез. После этого она спокойно проходит в комнату. Слава Мерлину, с ней всё нормально! То есть, это нормально или нет? При всей моей нелюбви к Джеймсу Поттеру мне стоит некоторых усилий отлепиться от стены и задвинуть неприятную сцену поглубже в память. А Лили всё же его жена… точнее, вдова. Тыквы, тыквы, тыквы… Мне вспоминается наряженная для Хэллоуина учительская, и я понимаю, что всё это связано каким-то пугающим образом. В первом порыве я хочу проверить, как там Лили. Притормаживаю на полдороге – а вдруг Лили будет неприятно, что я подсмотрел её боггарта? Но я ведь не обязан в этом сознаваться! Я просто спрошу…
Но она сама выходит мне навстречу, и мы встречаемся в дверях.
- Тут чисто, только боггарт в шкафу, - произносит Лили вполне нормальным голосом и прибавляет, не меняя интонации, только на тон тише: - Северус, держи меня, я падаю.
И падает. Я едва успеваю её подхватить. На том конце коридора в ужасе вскрикивают Аврора и Сибилла. Понятное дело – справиться с волшебницей, трижды бросавшей вызов Волдеморту, может разве что… Волдеморт. Но, по-моему, у неё просто обморок. Что не отменяет моего приступа паники. Вот – что-то случилось с Лили! А с ней ничего не должно случаться – на то и пряничный домик.
Ладно, потом поплачу, а пока я заношу её в комнату, делаю из ободранной парты кушетку и укладываю на неё Лили. Усаживаюсь рядом на пол и начинаю приводить её в чувство. В красном всполохе Энервейта лицо Лили кажется совсем бледным, но через мгновение кровь снова приливает к щекам, и зелёные бездны распахиваются очень близко от моего лица. Я отстраняюсь и пытаюсь нащупать у неё пульс – слабая и частая дробь под моими пальцами сменяется более редкими и чёткими ударами, и я с облегчением перевожу дыхание. Лили, больше не пугай меня так. Я стал очень нервным.
Тем временем подтягиваются остальные - заходят в класс по парам и с палочками наготове. Я вопросительно смотрю на Лили – поняла ли она, что я всё видел, и надо ли говорить об этом остальным? Лили поспешно садится, держась за мою руку, и успокаивающе улыбается переволновавшимся коллегам.
- Всё хорошо. Я просто испугалась боггарта. Такая глупость! – произносит она извиняющимся тоном. – Простите, что всех переполошила.
Волоча за собой чемодан на колёсиках высотой в собственный рост, Филиус направляется к шкафу – паковать злобно копошащееся привидение. Гораций начинает оживлённо рассказывать что-то на тему боггартов. Аврора произносит неуверенным шепотом: «Я, пожалуй, добегу до Поппи…». «Просто подождите минуту, дорогая», - так же шепотом отвечает Помона. «Но у меня уже рука немеет…» - «А зачем вы считали звёзды? Считали бы лучше докси!». Но меня больше всех интересует Минерва. У неё такое лицо, что будь это Альбус, я поклялся бы, что он чего-то не договаривает. И вид у директрисы несчастный. Она определённо поняла больше остальных, и даже больше, чем я, но говорить не станет.
Так. Я бросаю последний взгляд на Лили, поднимаюсь с пола, молча всовываю в онемевшую руку Синистры противоядие от укусов докси и выхожу в коридор. У меня-то пульс уж точно зашкаливает, и остаток времени я пытаюсь прийти в себя, методично сводя со стен бундимунов. К тому моменту, как Минерва объявляет о завершении общественно полезных работ, рука у меня успевает онеметь от однообразных пассов очищающего заклятья, зато коридор отмыт от плесени на зависть основателям Хогвартса.
Но успокоиться это не помогает. Возвращаясь в родные подземелья, я ощущаю всё ту же внутреннюю дрожь. И опять не могу понять, отчего. Не оттого же, что увидел ожившего Джеймса Поттера – я на него любуюсь последние восемь лет! Отчего тогда? Оттого, что с Лили случился обморок? Было бы странно, если б с ней не случилось обморока. Она ведь любила Джеймса. Любила Джеймса…
Я не хочу этого, но на меня всё равно накатывает. Я нечаянно заступил за грань и теперь не знаю, как мне вернуться. Мне кажется, я по-прежнему ощущаю её вес на своих руках. Машинальное движение, которым она ухватилась за моё плечо в попытке не упасть – могла бы так же опереться на косяк. Ничего не значащее прикосновение, когда она поспешила сесть на кушетке – могла бы так же взяться за подлокотник. Её растерянный взгляд в момент прихода в себя, в котором паника за секунду сменилась спокойствием. Биение пульса на её тёплом запястье – как мне хотелось прикоснуться к нему губами, а не рукой… Невозможно так жить, невозможно! Когда-нибудь я сорвусь, это точно.
Я отстраняю с дороги поджидающего меня у кабинета Забини и захлопываю дверь, не слушая его бормотню про завтрашний поход в Хогсмид. Мне совершенно не надо в Хогсмид, мне надо… В душ мне надо. Не останавливаясь, прохожу через кабинет в спальню и через спальню в ванную комнату. Я тоже застёгнут на все пуговицы, а расстегивать их слишком долго. Я забираюсь под ледяную воду прямо в одежде, не зажигая света. Буду стоять так, пока меня не перестанет трясти и не спадёт пелена перед глазами. Пока я не прекращу неосознанно повторять «она нужна мне, она нужна мне, она нужна мне». Она нужна мне – что я могу поделать?! Перебить это безумие Амортенцией? Всё ж меньше мучиться!
Я прибавляю напор воды и монотонно стучусь лбом о стену. Что? Мне? Делать? Уехать – лишиться её и бросить её? Остаться и сойти с ума? Остаться и начать носить незабудки женщине, которая теряет сознание от того, что ей является мёртвый муж? Мёртвый по моей вине, между прочим. Повеситься – только и остаётся. Но как теперь вешаться, если Лили жива? Вдруг я ей как-нибудь пригожусь? Вот сегодня, например, если б не я, она разбила бы голову!
Теперь уже я дрожу от холода, но упрямо терплю. Терплю и заставляю себя рассуждать здраво. Не стану ничего делать. Просто буду рядом, чтоб подхватить. Как сегодня. Уйду, когда уверюсь, что не надо подхватывать. Я знаю, после двух войн горя хоть отбавляй, но горе Лили для меня не то же, что горе других. Я его чувствую почти физически, как заклятие Круциатус. И я чувствую, что это не просто горе и не просто скорбь - с ней что-то творится, и Минерва знает об этом, но не в силах ничего сделать. Может, какие-нибудь последствия наложенного Волдемортом проклятия? Да, но в Мунго сказали, что она здорова…
Когда, наконец, возвращается способность мыслить, мне делается чуть легче. Звуки и зрительные образы тоже возвращаются понемногу. Я уже слышу отчаянный шум воды, я вижу свои посиневшие пальцы и промокшую одежду. В полумраке она снова кажется чёрной. Для полноты ощущений я опять расстёгиваю, разрываю левую манжету, так что в воду вокруг ботинок сыплются мелкие пуговицы. И опять смотрю на Тёмную Метку, смотрю на то, что я есть. Это никогда не пройдёт, и к Лили это не имеет ни малейшего отношения. Только к её беде и её утратам. Холод перестаёт ощущаться, дальше мокнуть бессмысленно, я возвращаюсь в спальню и падаю на кровать. Вода стекает с меня ручьями, но в голове становится легко и спокойно. Мне абсолютно ясно только одно – что я окончательно спятил. Метка улыбается мне понимающе, а я ей непонимающе. Ну да, спятил. И что это меняет?
 
АгаммаДата: Среда, 07.05.2014, 19:25 | Сообщение # 9
Подросток
Сообщений: 18
« 2 »
Глава 11

Видит лань — в воде
Отражен олень.
Рыщет лань везде,
Ищет, где олень.
А.С. Исаакян


После рождественского ужина, когда на ёлке гаснут волшебные свечи, а ученики расходятся по общим гостиным, я позволяю себе поступить, как хочется – бросаюсь вниз с Астрономической башни. Давно хотелось попробовать, каково это – стремительно лететь в ничто с такой безумной высоты. Падение во сне – ерунда в сравнении с таким падением. Кажется, что сердце разорвётся ещё до земли. Даже странно, что во мне такая жажда жизни! Впрочем, перед прошлой смертью было так же. Я обхожу и эту смерть – сворачиваю на полдороге вопреки законам земного притяжения и разрешенной магии. Ничто так не завораживает, как взгляд в бездну, как игра со смертью и неожиданный для неё проигрыш.
К мётлам я никогда не питал слабости, но полёт без метлы – совсем иное дело. И совсем иной уровень колдовства. Конечно, вблизи Хогвартса лучше это делать под чарами невидимости, иначе придётся поселиться по соседству с Люциусом. Но полёт от этого не страдает. Даже наоборот. Можно пронестись над Хогсмидом, прямо над головами праздничной толпы. Можно пролететь над Запретным лесом, где сонные кентавры будут недоумённо поднимать головы, не понимая, почему посыпался снег с деревьев. Можно увидеть, как подо льдом озера кружат голубоватые огоньки – там танцуют вечно прячущиеся от людей русалки. Ещё можно сделать пару крестражей (благо, я теперь знаю, как) и пробиваться в Лорды, раз место освободилось. Но отдельная радость – не делать того, что можешь.
К сожалению, я не могу позволить себе роскошь полетать подольше – боюсь, как бы мои подопечные не учинили в честь праздника что-нибудь неординарное, вроде штурма башни Гриффиндора. Накануне я поснимал с них баллы, отобрал огневиски и особенно зверские поделки чокнутых Уизли, но нисколько не сомневаюсь, что всё это уже восполнено в двойном объёме. Напоследок я облетаю Хогвартс, убеждаясь, всё ли в порядке. Огибаю замок, замечаю свет в окне директорского кабинета и решаю заглянуть на огонёк.
Именно заглянуть, а не вломиться к престарелой директрисе через окно в ореоле тёмных чар. Чего доброго, она и впрямь решит, что Волдеморт воскрес, и запустит в меня Смертельным проклятьем – она уже пыталась. У Минервы тяжёлая рука, несмотря на возраст, а я пока не бессмертен. Нет, я хочу только убедиться, всё ли в порядке – с чего вдруг МакГонагалл не спится в такой поздний час, да ещё в праздник? Что-то заставляет меня встревожиться - то ли военный синдром, то ли неожиданное предчувствие. И я подлетаю к затянутым морозными узорами витражам, в которых мне, кажется, знакомо каждое стёклышко.
Заглядываю внутрь и замираю в воздухе. За цветными стёклами я смутно различаю Минерву, всё ещё одетую в праздничную мантию и совершенно не собирающуюся спать. И Лили – тоже в вечернем платье, в котором она была на рождественском ужине, но без туфель и с распущенными волосами. Впервые за эти месяцы я вижу её без причёски, и моральный аспект шпионажа сразу перестаёт меня волновать. Я бросаюсь к стеклу, я не могу разобрать, о чём говорят волшебницы, но Лили ведёт себя так, что у меня мороз проходит по спине.
Забравшись с ногами в кресло, сжавшись в комок, она рыдает - горько и исступлённо. И рвёт на себе волосы – без преувеличения – запутывается в них пальцами и выдергивает тонкие пряди. Я едва не падаю от потрясения, а падать высоко, и я тихонько присаживаюсь на широкий карниз. Сам Волдеморт, объединившись с Дамблдором, не стащили бы меня отсюда. Что до Минервы и Лили, они меня и вовсе не замечают. Лили бьётся головой о спинку кресла, Минерва суетится вокруг неё и суёт какие-то капли. Такое ощущение, что по меньшей мере умер Поттер. Этого, конечно, не может быть – весь замок стоял бы на ушах, но ничего другого мне просто не приходит на ум. Потом я, наконец, соображаю, что для прояснения ситуации надо растопить лёд на стекле и наложить звукопроводящие чары, и отчаянный рыдающий голос Лили заполняет весь мир вокруг меня.
- Мне так стыдно, Минерва, так стыдно! – она упорно отстраняется от капель и закрывает лицо руками. – Я вас… совсем… извела. Но если бы я только могла… Не хочу больше принимать… всё это, ничего не получается! Мне, наверное, лучше вернуться в Мунго… Я уеду… уеду на каникулах…
Куда она уедет? Зачем?!
- Лили, Лили, - МакГонагалл отставляет в сторону капли и пытается убрать волосы от её лица. – Послушай меня, тебе нечего делать в Мунго. В Мунго держат помешанных. А ты не помешанная. У тебя горе…
Лили отрицательно трясёт головой и отнимает ладони от лица.
- У всех горе, - твёрдо произносит она. – Как ещё может быть после войны? Но не все же лезут по ночам на стену!
- Все, - вздыхает директриса, снова протягивая ей капли.
Лили машинально берёт пузырёк, но тут же забывает, что у неё в руке, и продолжает говорить, глядя на МакГонагалл расширенными и отчаянными глазами:
- Пожалуйста, поверьте, Минерва, если бы я могла… Но я не могу! Я больше не могу. Это не проходит! Я боюсь, что сделаю… что-нибудь, наврежу детям. Я… меня нельзя подпускать к людям! Я даже с родной сестрой разругалась насмерть – просто не смогла сдержаться!
Петунью вообще мало кто может выдержать, и мне понятно, почему МакГонагалл скептически поджимает губы.
- Уверена, что вы обе легко это переживёте, - отвечает она, поглаживая Лили по плечу.
Но Лили опять хватается руками за голову.
- Нет, нет, так нельзя! Петунья – моя единственная сестра… И она старалась, как могла, а я… Я заколдовала их дом… Уменьшила его до размеров чулана. Я даже не знаю, смогли они оттуда выбраться или нет! И в Австралии мне лучше не появляться.
Мне неожиданно хочется рассмеяться, хотя что тут, Мерлина ради, смешного? Просто именно с этой Лили мы когда-то воровали письма, которые присылал Альбус в ответ на мольбы её несносной сестрицы. Слава Салазару, что Петунью так и не приняли в школу Волшебства – Волдеморт, и тот содрогнулся бы.
- А зачем тебе в Австралию, Лили? – ласково спрашивает Минерва. – Твои друзья здесь. И твой сын здесь.
Значит, с Поттером всё в порядке. Сам не верю, но у меня как камень с души свалился. Ну разумеется! Как не воззвать к долгу перед Поттером! Конечно, это более чем объяснимо применительно к Лили, хотя по возрасту Поттер сам уже мог бы заботиться о матери. Но Лили с жаром кивает, правда, не переставая рыдать.
- Я знаю, знаю, - шепчет она, беспрестанно вытирая глаза. – Я и живу только ради Гарри. Без него не смогла бы. Гарри и есть моя жизнь. Я… - она на секунду прижимает к губам ладонь и продолжает совсем сбивчиво: - Я бы так и ходила за ним по пятам, так и глядела бы на него круглые сутки… Но так же нельзя! Мне без того уже кажется, что Гарри о многом догадывается. Недавно он ни с того ни с сего рассказал мне про зеркало Еиналеж… Вы понимаете, Минерва? Гарри заслужил нормальную мать, а… а не такую, как я!
Лили опять начинает трясти, и Минерва уже своими руками настойчиво вливает ей в рот успокоительные капли.
- Гарри был бы рад любой матери, - убеждённо говорит директриса. – Но ты замечательная мать.
- Нет-нет-нет! Я его ударила, Минерва. Понимаете – ударила Гарри! Не знаю, как у меня рука не отсохла… Вы бы видели его глаза в этот миг… – Лили опять заходится в плаче и некоторое время не может выговорить ни слова.
Мне безумно жаль её, но честное слово, если Поттер и смотрел как-то странно, то лишь потому, что понял, до какой степени он расстроил мать.
- Как я могу быть ему матерью? – всхлипывает Лили. – Я же ничего для него не сделала… Я… стараюсь, но он пережил куда больше, чем я. Я... мечтала, как Гарри скажет первое слово, как в нём проснётся магия, как мы с Джеймсом будем всему его учить, и любить его, и как он поедет в Хогвартс….
Минерва садится рядом с ней в то же кресло и тоже принимается плакать, и кажется, я тоже сейчас заплачу.
- Я смотрю на Гарри – и вижу Джеймса, - шёпотом говорит Лили. – Смотрю на Гарри, и понимаю, что его отец никогда его не увидит. Да что он вообще видел? Что мы видели, кроме этой проклятой войны?! Я знаю, что мне безумно повезло, но я просто не могу радоваться, когда он… в земле. Тогда мне кажется, что и меня… засыпает землей. Знаете, что написано на надгробии? Джеймс и Лили Поттер. Джеймс и Лили, Джеймс и Лили…
Минерва уже не перебивает её. Просто слушает, вытирая слёзы большим платком – попеременно себе и Лили. Лили даже не замечает этого, она вообще ничего не замечает, она уже не здесь, она там, опять и опять там.
- Я ведь всего на минуту оставила палочку, Минерва… Всего на минуту… - говорит она, растерянно глядя на свои руки, словно до сих пор недоумевает, как в них не оказалось волшебной палочки. – Честное слово, мы всё делали, как надо! Даже спали с палочками… по очереди. И Гарри клали посередине. Но у Гарри резались зубы… сразу три, и он всё время плакал, и мы три ночи не смыкали глаз, ругались из-за всякой ерунды, и я совсем вымоталась… Я только хотела отнести Гарри в кроватку… - теперь она словно держала в руках ребёнка, также беспомощно, как до этого воображаемую волшебную палочку. – Я бы вернулась через минуту, вдвоём мы бы справились ... Но у меня даже предчувствия не возникло, я даже не слышала ничего… пока не закричал Джеймс. Это я виновата, понимаете? – убито заключает Лили. - Я, и больше никто! Я не уберегла свою семью. Я ведь знала, что Джеймс бросает повсюду палочку, я должна была за ним проследить, а я сделала только хуже! Лучше бы я умерла, чем Джеймс, лучше бы я, чем Джеймс… Лучше бы у Гарри был нормальный отец, чем такая бесполезная дурёха, как я!
- Ну-ну, разве можно так говорить, Лили? - МакГонагалл обнимает её и начинает утешать, как маленькую девочку. – Гарри до сих пор поверить не может, что у него есть мать! Я ведь говорила тебе, как непросто ему было все эти годы. Гарри отдал бы всё, чтоб и отец был жив, но это невозможно. И виноват в этом Волдеморт – никак не ты. Люди не обязаны спать с палочками в руках. Но твой сын убил Волдеморта, твой сын Лили! А значит, всё было не напрасно. И Джеймс погиб не напрасно.
- Головой я всё это понимаю, Минерва, - Лили больше не всхлипывает, но слёзы, упорные и неостановимые, бегут и бегут по её лицу. – Я всё понимаю – что невозможно победить без потерь. Что теперь пришла нормальная жизнь. Что моё возвращение все воспринимают, как… чудо победы. Но я же никакое не чудо! Я стараюсь соответствовать, честное слово! Я так хочу, чтобы наконец все зажили мирно и радостно. Я и так многое пропустила, я очень хочу быть полезной, оправдать ожидания…
- Милая моя, ты вовсе не обязана… - мягко начинает Минерва.
- Обязана! - Лили качает растрёпанной головой и опять смотрит куда-то мимо. – Ради Джеймса. И ради Гарри. И ради всех остальных. Я ведь так люблю Хогвартс, и ребятишек, и даже воздух здесь… Ох, - она опять опускает лицо в ладони, молчит какое-то время, а потом продолжает усталым и отстранённым голосом: - Я надеялась, что со временем станет легче, что я смогу с этим справиться. Но я не справляюсь, Минерва. И легче мне не становится. Наоборот, я чувствую, что увязаю всё глубже и не могу выбраться, как ни стараюсь. Здесь… бродит столько воспоминаний! А кого ни вспомнишь - никого нет! Ни Сириуса, ни Ремуса, ни Марлин, ни Алисы, ни Фрэнка... Только крысы, крысы, крысы…
- Что ты говоришь, Лили? – всерьёз пугается директриса. – Ты видишь каких-то крыс?
Нет. Это я их вижу. Язык бы мне вырвать.
- В том-то и дело, что их нельзя увидеть, - объясняет Лили. – Нельзя… А потом я иду по коридорам и вспоминаю, где мы целовались с Джеймсом. Я захожу в класс и думаю - вот за этой партой мы сидели с Алисой… Для меня всё это было вчера, Минерва, и я не могу смириться сразу со всем, я… словно рассыпаюсь изнутри, - капли начинают действовать, Лили опускает голову на плечо директрисы и смотрит на окно, то есть прямо на меня. – Я как будто за стеклом, - обречённо произносит она, и я вздрагиваю от неожиданности. – Не вместе с миром. После… смерти Джеймса я словно чувствую холод космоса. Постоянно. Я не могу спать по ночам, и зелья уже не помогают, хотя Северус варит прекрасные зелья… Я задёргиваю шторы, я отключаю все звуки, и всё равно не могу заснуть… Может, я слишком долго спала до этого? Иногда мне даже дышать трудно. И жить трудно. Очень трудно, Минерва… Иногда бывают такие безумные ночи, что я всерьёз боюсь, как бы не наделать беды. Я боюсь отравиться, боюсь выброситься в окно…
- И думать не смей – что ты! – вскидывается директриса.
- Я и не думаю, это как-то… само, - грустно улыбается Лили. – Нет, я никогда бы не причинила Гарри такую боль! Но это словно… помрачение рассудка. Я стараюсь себя контролировать. Постоянно. Но ночи просто сводят меня с ума, даже если я засыпаю, то вижу одно и то же… - она поднимает лицо и произносит с неожиданной горячностью: - Пожалуйста, сделайте со мной что-нибудь, засуньте куда-нибудь, заприте! Позвольте мне уехать в Мунго и подыщите замену. Ну какой из меня декан? Я ведь знаю, что выгляжу, как дурочка, со всеми этими рыбками и тыквами! Ну разве это не безумие, Минерва?
- Нет, моя девочка, - очень печально отвечает МакГонагалл. – Это горе.
Она произносит это так, что у меня и, видимо, у Лили тоже, создаётся впечатление, что наша бравая директриса хранит в душе собственные очень горькие тайны. Кажется, Лили даже знает, какие, потому что мгновенно осекается и меняет тон.
- Минерва, ради бога простите меня, - говорит она охрипшим от плача голосом. – Я такая дрянь! Я вас расстроила, опять выплеснула на вас всё это, да ещё в праздник!
- Не говори глупостей, милая, - строго одёргивает её директриса. – Ты мне, как родная. С кем бы я ещё ревела в обнимку? Но снадобье всё-таки прихвати с собой. Возьми, как будешь уходить, вон в том шкафчике…
Лили смотрит на неё очень внимательно – теперь она действительно глядит на МакГонагалл, а не просто куда-то – и произносит, как клятву:
- Это было в последний раз, обещаю. Я обязательно возьму себя в руки, Минерва. Видите – зелье начало действовать, я уже почти успокоилась. Я не буду делать глупостей – и зачем я вас напугала?! И я не уеду, не уеду. Я всегда буду рядом, всегда буду вашей верной помощницей! – она целует голову пожилой волшебницы, целует руки, и хотя так не принято обращаться с директором Хогвартса, Минерва не возражает.
- Лишь бы ты нашла то место, где почувствуешь себя дома, Лили, - говорит она. – Дело ведь не в работе! Хотя Гриффиндору очень повезло с деканом.
- Здесь я дома, дома, - успокаивающе произносит Лили, поглаживая её по руке. – Я не могу передать, как благодарна всем! Нигде и никогда мне не будет лучше, чем в Хогвартсе, - на этот раз её улыбка даже не кажется искусственной. - Давайте пить чай, Минерва! Вам какой - липовый?
- Липовый, липовый, - вздыхает директриса, в последний раз промокая глаза уголком платка.
Лили приманивает с другого конца кабинета поднос и маленький круглый столик. Минерва наполняет чайник водой и заставляет его вскипеть. У неё такой вид, словно она хочет завести очень серьёзный разговор и не знает, с чего начать, но стук в дверь заставляет обеих женщин обернуться и прервать полночное чаепитие. Лили опять подбирает ноги и прячется в кресле – если посетитель не пойдёт дальше двери, то вовсе не заметит её.
Минерва приглаживает волосы, забирает со стола волшебную палочку и впускает кого-то в кабинет. Дверь мне не видно, но я хорошо слышу жизнерадостно-отстранённый голос старосты Равенкло, которая сообщает директрисе, что «Терри застрял в каминной трубе общей гостиной. А профессор Флитвик сегодня обходит школу и где-то задержался. Наверное, заблудился, потому что нарглы стащили его очки».
- Зачем же мистер Бут полез в трубу? – изумляется директриса.
- Сегодня же Рождество! – ещё сильнее изумляется мисс Лавгуд. – Чтоб повеселить младших! Мы бы сами его вытащили, профессор МакГонагалл, но боимся сломать трубу.
МакГонагалл, разумеется, категорически против того, чтоб в Хогвартсе ломали трубы, и отправляется на выручку мудрому равенкловцу, предупредив портреты на стенах и всех, кто есть в кабинете, что быстро вернётся. Но быстро, видимо, не получается. Я-то могу вечно созерцать, как Лили сидит в кресле и глядит на огонь камина, но самой Лили через какое-то время надоедает камин. Она поднимается, прохаживается по комнате в своём золотистом праздничном платье и поглядывает на стенные часы – уже за полночь.
Подходит к витражам и смотрит через них на дальние огоньки Хогсмида. Я всё ещё стою на коленях на широком каменном карнизе, я мог бы дотронуться до неё, если б не стекло… И тут Лили начинает дёргать старые рамы, словно впрямь собирается их открыть. То ли привычка магглского детства, то ли особая идея заставляет её делать это без магии. Рамы перекосились от времени и разбухли от воды, но Лили сильная, и быстро с ними справляется. Распахивает обе створки, впуская в директорский кабинет свежий морозный ветер, и перебирается на подоконник. Я бы давно улетел, но подслушанный разговор выбил меня из колеи. Мне мерещится, что она решила прыгнуть из окна или замёрзнуть насмерть. Зачем иначе всё это?
Я бесшумно уступаю место, не спуская с неё глаз, и Лили устраивается рядышком на карнизе, свесив ноги и обхватив себя руками за плечи – всё ж таки, зима, а она в лёгком платье. Она, конечно, волшебница, и не заболеет, но всё равно меня тянет хотя бы плед на неё накинуть. Вот тогда-то она и свалится вниз. От испуга. В какой-то момент Лили смотрит прямо на меня, но видеть меня не может. И я знаю, что она видит – звёзды в зимнем небе. Эти звёзды отражаются в её глазах, которые кажутся сейчас почти чёрными. И у нас с ней совершенно разные звёзды. У Лили – холод космоса. А у меня своя вселенная в её глазах.
В который раз я думаю, как ужасно несправедливо, что я всегда буду счастливей неё. Теперь, без Минервы, Лили даже не пытается улыбаться. В её глазах только печаль и усталость, и тихий, будто тающий свет. И я понимаю, какое сравнение подходит ей больше всего – гаснущее солнце. Свет от такой звезды летит миллиарды лет даже после смерти звезды. Но именно вот это – это настоящая Лили.
И это так ужасно, что у меня перехватывает горло от горя. Ничто не может быть хуже этой медленной смерти, этого угасания за кажущимся ослепительным светом. Как будто до меня впервые доходит, что такое тьма, и кто такой Тёмный Лорд. И всё становится на места. И меня охватывает какой-то запредельный покой. И моё «никогда» превращается в «вечно».
Мне вдруг приходит в голову, что нам с Лили правильнее всего быть, как теперь. Не по положению на карнизе, а по моему положению в её жизни. Так всегда и было, так пусть и будет. «Северус, держи меня, я падаю…». Моё дело просто ловить падающую звезду вовремя. При мысли, что она может упасть в любую секунду – не сейчас, так завтра, все прочие мысли отходят на задний план, и там пропадают. Не надо, Лили! Лили, живи!
«Северус варит прекрасные зелья…», эта фраза снимает массу вопросов. Она такая же отстранённая, как пустота между звёзд. Я не должен бояться, что потревожу покой Лили, что ненароком сломаю ей жизнь. Я не могу этого сделать, я ничто, я почти невидим, а значит могу быть рядом и не мешать. Наконец хоть какой-то выход! Как же хорошо! Хотя мне и хочется кричать от отчаянья.
Не знаю, как я не выдаю себя – наверное, сказывается воспитание Лорда. Или Лили слишком не здесь, и потому не ощущает стороннего присутствия. Или ощущает, но списывает на крыс. И зачем только я ещё больше заморочил ей голову? Прости меня, Лили. Лили, прости.
Она вдруг вздрагивает, хотя я не произношу ни слова, и секунду мне кажется, что она глядит именно на меня, а не на недостижимо далёкие созвездия. Потом Лили передёргивает плечами от холода, легко перебрасывает ноги обратно в комнату и спрыгивает на ковёр. Слава Мерлину – не сегодня! Я тоже слегка дрожу – от страха за Лили и немного от озноба – побоялся спасаться от мороза колдовством, пока она была совсем рядом.
Но теперь уже можно. Лили плотно прикрывает окно, заваривает чай и оставляет его дожидаться директрису под согревающими чарами. Приманивает в кресло аккуратно сложенный плед для Минервы. Забирает что-то из шкафчика, указанного МакГонагалл, поднимает оставленные возле кресла туфли и уходит из кабинета, не дождавшись директрису.
Почему она ушла?! Тревога охватывает меня с новой силой. Сегодня праздник, завтра выходной - что ей было не дождаться МакГонагалл – они же договорились! Минерве я ещё мог бы доверить Лили, но не самой Лили. Вдруг она задумала что-то? И что за зелье было в шкафу? «Северус варит прекрасные зелья…», теперь эта фраза царапает уже не душу, а разум. Да мало ли, что я варю! Интересно, что из этого принимает Лили? И почему не обращается ко мне лично?
Я толкаю коленом старую раму, она распахивается, и я спрыгиваю на ковёр следом за Лили. Портреты прежних директоров начинают настороженно перешептываться. Хорошо, что МакГонагалл меня не застукала. И Дамблдор – директриса предусмотрительно занавесила портрет бархатной шторкой. Я закрываю оконные створки и первым делом заглядываю в шкаф – там ещё остался один флакон с напитком Живой Смерти – конечно, Лили никогда не возьмёт последнее – это ж личные запасы Минервы! Я только не понимаю… А, понимаю. Понимаю, почему у неё так быстро кончился лунный камень. Она сама варит Умиротворяющий бальзам в каких-то непомерных количествах, да ещё разбавляет его Живой Смертью.
Что она, Салазар её, делает?! И знает ли про это Минерва? Нет, конечно. Она знает только про Живую Смерть… У меня темнеет в глазах, флакон выпадает из рук и разбивается об пол. Это же… самоубийство, иначе не скажешь! В один прекрасный момент она заснёт не на десять лет, и не на двадцать, а на всю оставшуюся жизнь, и никакой Северус не подберёт противоядия. Как она может так поступать с собой? Со мной. Со всеми нами. У неё же сын, в самом-то деле!
Помешалась – возникает у меня кошмарное подозрение. Грань безумия на самом деле очень тонка. Может, мы все её пропустили? Минуту я колеблюсь, не дождаться ли Минерву, чтоб с ней посоветоваться, но паника берёт верх. Да и стоит ли прежде времени пугать МакГонагалл? Пусть хоть в Рождество отдохнёт!
Я ещё раз подогреваю чай и покидаю директорскую башню нормальным путём – через лестницу и горгулью. Прежде чем догонять Лили, мне бы не мешало придумать хоть маломальский предлог, чтоб ломиться к декану другого факультета в первом часу ночи. Но я могу думать только о том, как долго уже она играет со смертью, и сколько порций этой мешанины ей осталось принять до вечного сна. Я не могу поверить, что она это делает, не могу! Это же Лили – она прекрасно знает о возможных последствиях! Но одно дело знать, а другое дело не допустить…
Уже на подходе к комнатам Лили я решаю: если всё будет в порядке, так и поселюсь в коридоре у её двери. Буду держать руку на пульсе, чтоб в случае чего сразу помочь. Про сон, конечно, придётся забыть, но я всё равно не спал. Мне хватает двух часов в сутки – как-нибудь приспособлюсь. Прикидываю, в какую из двух дверей постучать – приличнее в кабинет, логичнее в спальню. Останавливаюсь на второй – оденется и откроет, а то ещё не услышит стук, а я буду думать, буду думать…
Что уже поздно. С моим везением вполне может так случиться, и на меня с готовностью набрасывается паника. Ведь любая унция может стать последней! О Мерлин, не дай этому случиться! Ничего не надо – только бы жила! Я больше не отойду от неё, лишь бы не сегодня! Сердце колотится так, что я не слышу, как стучу в дверь. Но я стучу.
 
АгаммаДата: Среда, 07.05.2014, 19:29 | Сообщение # 10
Подросток
Сообщений: 18
« 2 »
Глава 12

Когда убегают лани,
Всегда обгоняют ветер.
Когда я смотрю на их тонкие ноги
Мои мысли твердеют.
Gala.vita


И она открывает. Живая и здоровая, слава Мерлину! Бледная, и видно, что недавно плакала, но теперь не плачет. За первым удивлением на её лице проступает какое-то странное спокойствие, чуть ли не обречённость. И ещё что-то – не могу понять... Лили останавливается на границе царящей в комнате темноты и трепещущего света горящих в коридоре факелов, и тени скользят по её лицу слишком быстро, чтобы можно было точно разобрать выражение. Но главное, что с Лили всё в порядке. И даже не похоже, что она в нервном возбуждении. Похоже, что я поднял её с кровати, а она пыталась заснуть. Я догадываюсь, что должен что-нибудь объяснить, раз позвал её, но я никак не могу унять дрожь и заговорить. Могу только прислониться к косяку и смотреть на неё, и думать, что она жива. Жива. Несмотря ни на что.
Спустя мгновение меня пробивает холодный пот, и я читаю по взгляду Лили, что она понимает не хуже меня, в какой временной провал мы угодили. Наше положение в пространстве, и свет, падающий справа, и то, как она кутается в халат, стоя в дверях босая, неожиданно связывает настоящее с прошлым. И я понимаю, что мне уже не о чем её спрашивать, и ей нечего отвечать. Я уже на месте, здесь я останусь, и никуда не уйду.
Через мгновение наваждение заканчивается, Лили с усилием выходит из оцепенения, берёт меня за руку, и мы переступаем порог. Впустила… Дверь захлопывается, и все ориентиры пропадают – она действительно добивается полной темноты в спальне, а я не могу зажечь свет, потому что ничем здесь не распоряжаюсь. Я даже дышать боюсь, я бы дорого дал, чтоб ещё раз заглянуть в её лицо, но различаю только блеск глаз, и то очень слабо. Лили молчит и кладёт руки мне на плечи, так медленно, будто едва может их поднять. Вздыхает и опускает голову мне на грудь. Первый шок немного отпускает меня, я только боюсь пошевелиться, чтоб чем-нибудь её не спугнуть. Всё равно Лили не может не слышать, как бешено колотится моё сердце. Вообще-то, это я должен утешать её, а не наоборот.
Похлопать её по спине у меня как-то не поднимается рука, и я осторожно обнимаю Лили, стараясь, чтоб она едва это ощущала. Больше ничего, клянусь!
Я не знаю, сколько мы так стоим, я перестаю ориентироваться не только в пространстве, но и во времени. Мне начинает казаться, что не осталось вообще никаких измерений, что весь мир куда-то исчез, а мы затерялись на последнем клочке этого мира, как на обломке кораблекрушения. Мы рядом, потому что некуда отступить. Мы вместе, чтоб удержать равновесие. Лили, Лили! Это испытание мне не по силам... Я слушаю её дыхание, я греюсь в тепле моего солнца, и в какое-то мгновение мне кажется, что она заснула, хотя стоя очень трудно заснуть, тем более, страдая бессонницей. Я тихонько касаюсь щекой её волос – бесподобных, дурманящих, рыжих даже в полной темноте, и ощущаю, что сейчас у меня разорвётся сердце.
- Лили, прости меня…
Я не знаю, слышит она или нет. Она всё так же обнимает меня, а я целую её волосы – как можно легче, всё равно это скоро кончится. Она либо оттолкнёт меня, либо ударит, либо отступит. Но пусть уже случится хоть что-нибудь в этом безмирье! Лили, наконец, приходит в движение, но это движение опять кажется замедленным, как во сне. Она дотрагивается до моих волос, заставляя наклонить голову, придерживается другой рукой за моё плечо и прикасается губами к моим губам.
Я понимаю, что мир действительно рухнул. Нет, я уже ничего не понимаю, я даже не могу сказать, каково это. Странно и очень неожиданно. Почти страшно. Я хочу что-то произнести, но Лили целует снова и снова, тихо и терпеливо, и это, наконец, становится невозможно вынести. Я и не выношу, я чуть продлеваю касание наших губ и чуть ближе привлекаю её к себе, и Лили начинает плакать. Ко вкусу её поцелуев – горьковатому касанию Живой Смерти - примешивается вкус слёз.
Это не вяжется… ни с чем. Ни с той Лили, которую все видят каждый день, ни с той, которую я подсмотрел сегодня у Минервы. Я, разумеется, соображаю, что мы делаем, но не могу разгадать, что ею движет. Не страсть, и даже не истерика – что-то серьёзное, но что? Почему-то у меня создаётся ощущение, что это последняя надежда. Стоит мне отстраниться, и не останется ни одного клочка нашего мира. Но я всё равно не могу угадать, отчего Лили хочет, чтоб я целовал её. Нет, даже не хочет – это ещё можно было бы понять. Зачем ей это надо? Почему?
- Лили, почему?
Она продолжает плакать, но только крепче обнимает меня.
- Помолчи.
Ладно, я-то помолчу, я могу молчать за это до конца жизни, но… Лили продолжает осторожно перебирать мои волосы, словно изучает, какой я на ощупь. Соскальзывает ладонью по моей щеке, по шее и опять по плечу. И я уже ненавижу этот дурацкий шарф, мне уже мучительно не чувствовать напрямую её ладонь, и я понимаю, что вот-вот потеряю последний контроль. А это опасно, потому что я так и не отгадал, в чём дело. И мне страшно, мне опять страшно, Лили… Тёплые руки разматывают шарф у меня на шее, тёплые губы скользят по едва затянувшимся рубцам, и я перестаю принадлежать себе. Лили, прости, мне не устоять! В конце концов, я ведь не обижу её, я не сделаю ей ничего дурного. Если б ещё знать, как всё это преломляется в её сознании, и почему мне кажется, что недалеко до беды…
Через мгновение мне уже ничего не кажется. Я опять нахожу её губы, и лёгкие пальцы Лили начинают расстёгивать мою мантию. Я осыпаю поцелуями её лицо – глаза, лоб, щёки, и снова глаза – эти родные, бесподобно прекрасные глаза. Родная моя… Я окунаюсь лицом в её пушистые волосы. Я тону в ней, тону в ней… У меня дрожат руки, и я с трудом могу развязать пояс её халата, но всё же развязываю, и халат опадает на пол одновременно с моей мантией. Лили упорно, настойчиво тянется к моим губам, обвивает мою шею руками, не давая отодвинуться. И плачет. Я снимаю с ней ночную рубашку, а она продолжает плакать. Я не выдерживаю - я оседаю на пол и тоже принимаюсь рыдать. Целую её ноги и плачу, обнимаю её колени и плачу.
Она стоит нагая в темноте, бессильно опустив руки, и не произносит ни звука. И я не знаю, как остановить её слёзы. Она так невыносимо близка, такая живая и тёплая, а мне делается всё страшнее и страшнее. Мне кажется, что она изо льда или из мрамора. Она не отталкивает меня, и от этого мне стократ страшнее. Лили, Лили, что я сделал с тобой? Прости меня, Лили! Всё, что угодно, только живи! Лили, живи, Лили, живи, Лили, живи… Я целую её всю с ног до головы, но она так неподвижна, что, кажется, никогда не очнётся. Я в отчаянии прижимаю к своей груди её голову, и опять плачу, и умоляю простить, и Лили, словно очнувшись, вновь обхватывает руками мою шею, почти повисая на мне, как перед обмороком.
Я пугаюсь, что сейчас она и впрямь потеряет сознание. Может, она выпила больше Живой Смерти, чем мне показалось вначале? У меня опять заходится сердце. Я подхватываю Лили на руки, но не могу отыскать кровать, пока не натыкаюсь на неё в темноте. Мы падаем на постель, и опять Лили не даёт мне ни на дюйм отстраниться, опять обнимает меня, и притягивает к себе, и касается поцелуями моего лица. Лили, Лили... Её сотрясает нервная дрожь, как перед истерикой, и мне так жаль её, так безумно за неё страшно… Что я делаю, Лили, и зачем?
Я привлекаю её к себе и прикачиваю на руках, как ребёнка, осторожно глажу в темноте, как испуганную лань. Иди ко мне, зеленоглазая, ничего не бойся. Я скорее умру, чем обижу тебя. Я так люблю тебя, Лили. Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя… Я снова целую её – шею, плечи, ключицы и ямку между ключицами, в которой бьётся, как родник, её торопливый пульс. Жива! Я ласкаю её грудь и ловлю губами каждый удар сердца. Жива – в нежных сгибах локтей и под коленями. Жива – на висках, на запястьях, в каждом пальчике и в каждом дюйме кожи. Жива, жива!
Я стараюсь не думать, кого она вспоминает сейчас, я хочу стереть с неё все прикосновения Джеймса и заменить своими. Он ведь умер, а она жива, и я не хочу думать, с кем она была до меня. Лили уж точно лучше не знать, с кем я был до неё. Да ни с кем, собственно, я не был. Ни с кем. Я спал с какими-то женщинами, в основном, чтобы скрыть от Лорда свою главную слабость, но сейчас я не могу вспомнить ни одного имени. Только Лили.
Я настолько поглощен ею, что не сразу замечаю, как она продолжает снимать с меня одежду, как она придвигается ближе, как скользит руками по моему телу. Мне, кажется, уже не надо никаких ласк – я и так горю, как в лихорадке… Нет, надо, надо! Лили, прошу тебя… Кажется, я сойду с ума. Из-за полной темноты окончательно ускользает связь с реальностью, я уже не уверен, что вообще существую, и если существую, то где? Где угодно, только не здесь, не в этой постели, обнажённый, в объятиях моей Лили. Это невозможно, потому что невозможно никогда. Это не из моей проклятой, проклятой, проклятой жизни. В какой-то момент я думаю – и хорошо, что нет света, мне бы не хотелось, чтоб она видела шрамы на горле и особенно Метку. Или… хотелось бы?
Лили! Её сияющие даже в темноте глаза вновь оказываются совсем близко, подменяют вселенную, её волосы сыплются мне на лицо летним дождём, и она ловит губами мой вскрик. Она не перестаёт плакать, но целует меня снова и снова, и её руки уже знают всё обо мне. Любимая… Как я жил без тебя? Я не жил без тебя… Любимая, любимая, любимая... Не плачь, Лили, не плачь…
Но она рыдает и рыдает. Снова рыдает, но снова не отталкивает меня, даже когда я скольжу ладонями по её бёдрам, даже когда я раскрываю её. По натяжению простыни я понимаю, что Лили вцепилась в неё руками. Она замирает, и если плачет, то очень тихо. И я снова целую её, я прикасаюсь к ней там, где никогда не надеялся прикоснуться. Пробую её, пью её, как Амортенцию, и неожиданно всё меняется. Лили вдруг испуганно вздрагивает, и пытается вырваться, словно лань, готовая унестись в лес. Я не отпускаю её, я держу её осторожно, но крепко, и продолжаю ласкать. Если б она возразила хоть словом, я бы её не тронул, клянусь! Но Лили ничего не говорит - только бьётся, как раненая птица - и далеко не сразу, когда я уже не жду, с её губ срывается едва различимый стон – женский и беззащитный. О, Лили!
Я не уверен, что мне не послышалось – она ответила, словно с другого края вселенной. Но Лили вскрикивает снова и снова, и плачет, и в её голосе звенит такое отчаяние, что у меня дрожь проходит по позвоночнику. Но в этот момент она снова касается моих волос, очень несмело, будто это движение ветра, а не человеческой руки. И я понимаю, что она позвала. Наконец-то позвала меня.
У меня перехватывает горло, я опять заключаю её в объятия, припадаю к её губам, ласкаю её и беру её – сперва в поцелуе, потом всерьёз. Беру её себе. Навсегда. Я стараюсь проникать в неё очень бережно, будто она впервые с мужчиной. Но Лили всё равно заливается слезами и мечется, как в агонии, и я опять не могу ничего понять, пока моё сердце не пропускает удар, чтоб подстроиться под её сердце. И всё становится на свои места. Каждое моё движение рождает в ней ответ, всё более неподвластный ей, и я, наконец, перестаю чувствовать грань между нами, и нас одновременно со страшной силой пронзает ослепительное веретено. Лили! Мне кажется, я повторяю её имя миллиард раз, а она называет меня по имени лишь в самом конце, словно в судороге обхватив меня руками и ногами. От таких объятий могут не выдержать кости, а вырваться из них – нечего и думать. Но «с» на излёте её крика обрывается, как натянутый трос, и я каким-то образом отрываю себя от неё, скатываюсь с постели и пячусь, опрокидывая прикроватный столик, и останавливаюсь, лишь упершись спиной в стену.
Бежать! Эта мысль вспыхивает в голове при полном отсутствии всех прочих – как часть инстинкта выживания. Бежать как можно быстрее. На самый дальний остров - пока не знаю, на этом свете или на том. Но бежать я не могу, я даже стою с трудом, меня всё ещё трясёт, как после жёсткого разрыва легилименции. Я совершенно ничего не соображаю, я рыдаю и не могу остановиться. Лили, прости!
От шока у меня в голове включается почти уже забытый метроном, разделяя на пункты безошибочный порядок действий – набросить дезиллюминационные чары, зажечь свет, подобрать что тут разбросано моего и убраться, пока она не пришла в себя, пока не заговорила со мной. Надеюсь, она решит, что ей всё приснилось. У меня мелькает даже бредовая мысль об Обливейте, и я не начинаю действовать сразу только потому, что не могу сообразить, где волшебная палочка.
Я не жду, что Лили остановит меня. Я вообще не представляю, что способно меня остановить. Разве что… смех.
Впервые за всё это время я слышу, что она смеется, и этот смех хуже, чем плач. Я замираю посреди комнаты и перестаю дышать. Я как будто проваливаюсь в кошмар, я стою голый в полной темноте, в мире, где существует только сумасшедший смех Лили. Помешалась…
Куда уже к дьяволу подевался весь мир?! Я всё-таки нахожу выход из положения – судя по душевному состоянию Лили, она до сих пор спит с волшебной палочкой под подушкой. Ориентируясь на слух, возвращаюсь к кровати и нашариваю в изголовье гладкую деревянную рукоять. Эту палочку я узнаю даже на ощупь – ива, десять с четвертью дюймов, драконья жила – мы вместе покупали у Олливандера волшебные палочки. Вот чёрт, Лили!
Наобум зажигаю какой тут есть источник освещения, и в изголовье кровати вспыхивают две уютные лампы. Глаза с непривычки режет от света, но мне проще смотреть на огонь, чем на Лили. Она лежит на постели нагая и продолжает истерически хохотать, закрыв руками лицо. В какую-то секунду мне хочется посмеяться вместе с ней над всей этой нелепой ситуацией, и тогда, наверное, всё станет нормально. Но я не могу – мне скорее жутко, чем весело. Её красота и отчаяние ослепляют меня одновременно. А ещё изогнутый молнией шрам над левой грудью – более грубый и глубокий, чем у её сына. Я набрасываю на Лили простыню и поскорее отступаю, чтоб успеть одеться, пока она не открыла глаза. Потому что, честно сказать, я похож на Джеймса Поттера разве что в полной темноте и на ощупь. И под наплывом безумия.
 
АгаммаДата: Среда, 07.05.2014, 19:30 | Сообщение # 11
Подросток
Сообщений: 18
« 2 »
Ругая себя последними словами, натягиваю брюки и надеваю рубашку – на ней не хватает двух пуговиц сверху и снизу, но это мелочи. Лили тем временем перестаёт смеяться, сворачивается калачиком под простыней и начинает плакать. Я усаживаюсь с краю, приманиваю из кармана своей мантии пузырёк с Животворящим эликсиром, наколдовываю стакан с водой и добавляю приблизительно двадцать капель. Первый раз в жизни приблизительно, потому что руки очень дрожат. Мне бы тоже не помешало, но ладно, это потом. Протягиваю стакан Лили, она садится, прижимая к груди простынку, и выпивает залпом, не спрашивая, что это. Надеюсь, поможет. Ведь ничего смертельного не случилось. Просто не будем говорить Джеймсу.
Моя неуместная дурашливость всего лишь следствие того, что произошло минуту назад, но я поспешно закусываю губу – не ляпнуть бы чего вслух! Лили отбрасывает пустой стакан на постель и смотрит на меня своими невозможными глазами с таким выражением, что я начинаю гадать, что её так потрясло. Может, шрамы у меня на шее? Она, как и остальные, видела меня только с замотанным горлом. Не лучше ли мне всё же уйти? Я всё равно не уберусь дальше, чем за порог, но пусть она сама меня выгонит – ей так будет приятнее. И тут Лили повергает меня в очередной шок.
- Северус, прости меня, пожалуйста, - произносит она срывающимся голосом. – Не думай, что я нарочно.
Если я и успел обрести дар речи, то теперь снова его теряю. Просто смотрю на неё и не знаю, что отвечать. Сказать, что я думаю на самом деле? Что я не понимаю, зачем устроил весь этот финальный спектакль? Надо было пропустить мимо ушей, пусть хоть Волдемортом зовёт!
А ещё я думаю - как я вообще мог зайти так далеко? Так далеко, что дальше некуда. Воспользовался тем, что женщина не в себе. Наверное, не в себе был.
И ещё я думаю – что ж теперь делать? Как вернуть всё на круги своя, хотя бы на прежние привычные рельсы? Не представляю. Взаимным Обливейтом? Я понимаю, что не в состоянии удержать лицо, и наверняка Лили читает на нём всю эту смесь растерянности и беспомощности.
Не знаю, зачем она протягивала руку – может, чтобы взять меня за плечо - но в её глазах вспыхивает бессильная ярость, и она внезапно бьёт меня наотмашь. Это даже не пощёчина, с которой повезло Поттеру. Это полновесный удар побывавшего в переделках члена Ордена Феникса. От неожиданности я едва не падаю с кровати и не роняю волшебную палочку чисто из-за рефлекса. Обмираю от ужаса и поскорее разжимаю пальцы – палочка падает на ковёр. О Мерлин, а если б я нечаянно выпустил заклятье?! Кто же так набрасывается на волшебника с палочкой! Но Лили бьёт снова и снова.
- Когда. Уже. Ты. Перестанешь. Так. На. Меня. Смотреть? – она вскакивает на ноги, забывая про простыню, и продолжает кричать, глядя на меня в совершенном отчаянье: - Что мне ещё с тобой сделать?! Что ты с собой делаешь, Северус?!
Я пытаюсь сесть и объясниться, но она с силой пихает меня в грудь обеими руками и не даёт подняться. Её глаза сверкают, её волосы снова падают мне на лицо. Ведьма моя…
- Живи уже, Северус! Живи! Живи!
Каждый её толчок сильнее предыдущего, она ведёт себя так, будто пытается запустить мне сердце. Она его так скорее остановит. Как минимум, поломает рёбра. Или ключицы… ну и ладно.
Лили перестаёт драться так же внезапно, как начала. Отступает и хватается за голову. Зря переживает – я ей не сестра и не сын, и это вообще не мой болевой порог. Как бы она ни срывалась, Волдеморта не переплюнет. Я думаю, не сказать ли ей это, но не рискую подать голос. Бесшумно сажусь, пока она подбирает халат, и сглатываю кровь. Щека изнутри разорвана, но целы ли зубы? Осторожно дотрагиваюсь до скулы, пытаясь это определить, и на пальцах тоже остаётся кровь. А на лице-то откуда? А, это она кольцом…
Кошусь на Лили – можно мне уже применить заживляющие чары или пока не дёргаться? Лили подбирает палочку, наводит на меня, и на мгновение я напрягаюсь – вдруг будет Круцио? Я заслужил, безусловно. Но она накладывает Эпискей, убирает палочку в карман и останавливается передо мной, кутаясь в халат. Я жду, что она скажет – не хочу её провоцировать.
- Северус, не молчи, - произносит Лили почти с отчаяньем. – Ведь я тебя обидела. Ну скажи мне это! Скажи, что ты ненавидишь Джеймса… Скажи хоть что-нибудь! Вернись, наконец!
А я куда-то уходил? Возможно. Я мог не заметить. Мне так её жалко, что я послушно повторяю:
- Лили, я ненавидел Джеймса, больше, чем кого либо, - кажется, эта первая полноценная фраза, которую я произношу с момента прихода к ней. – Но мне жаль, что тебе так больно. Поверь, я не хотел его смерти.
Вернее, хотел, но не ставил себе такой цели. Не в тот раз, по крайней мере, и не когда с ним Лили.
- Ты-то здесь при чём?! – отмахивается она, награждая меня очередным инфарктом.
Лили отходит к окну, а я гляжу ей вслед, внутренне холодея. До меня вдруг доходит, что она не всё знает. А я почему-то считал, что всё. Уж ей-то должны были рассказать! Когда она в недавнем разговоре с Минервой не упомянула в числе погибших друзей Питера Петтигрю, я заключил, что Лили в курсе интриги. Оказывается, нет. О, за что мне это?! Нет, я помню, за что. Но за что это ей? За что ей я?
Хуже всего, что Лили опять карабкается на подоконник – какая-то опасная у неё привычка. На всякий случай я подхожу поближе – мало ли что придёт ей в голову после моих откровений!
- Лили, это я передал Волдеморту, что должен родиться избранный.
- Знаю, - устало бросает она, глядя куда-то в ночь. - У тебя случайно нет сигарет?
- Нет, - я почему-то теряюсь от этого вопроса. Я даже жалею, что не начал курить. Но это мародёров вечно тянуло нарушать правила. Я их тоже нарушал, но деньги копил на что-нибудь стоящее. А от этого Джеймса одни неприятности и вредные привычки. Хорошо, он хоть жизнь ей спас.
- Ты куришь? – спрашиваю я заинтересованно. Я очень хочу узнать эту Лили – Лили войны, Лили, которую я не видел со дня окончания школы. Подозреваю, что её не знает даже Минерва. Точно не знает – Лили резко оборачивается и произносит, сузив глаза:
- Я ещё и пью, Северус. В последний раз повторяю – хватит так на меня смотреть!
- Знаешь, что в тебе изменилось? – спрашиваю я, чуть подумав.
- Ума не приложу, - отвечает она.
- Волосы стали темней.
Лили смотрит на меня как-то странно.
- Не стали. Я их крашу. Много седины появилось с тех пор, как… Словом, с тех пор, - отвечает она после паузы. – Так о чём ты говорил? Я должна была удивиться, что ты жаждал выслужиться перед своим Лордом? А чем ещё ты занимался пять лет до этого?
Не пять, а три с половиной… Но я не возражаю – по сути, она права, уж от меня-то следовало этого ждать. И всё же я был бы лучшим Хранителем Тайны, чем Питер.
- Я верю, что ты не пытался таким образом убить Джеймса, - мрачно соглашается Лили. – Слишком дорогое было оружие. Но знаешь, что хуже всего, Северус?
Знаю, как не знать. Меня много лет натаскивали для этого экзамена.
- Скажи мне, Лили, - произношу я покорно.
- Хуже всего, - отвечает она дрожащим от гнева голосом, - что не окажись это моя семья, ты по сей день помогал бы Волдеморту убивать детей направо и налево.
- Да, - подтверждаю я как можно спокойнее. – В этом случае Волдеморт мог бесчинствовать по сей день. Без меня справиться с ним было б куда труднее.
Лили тихо качает головой и так же тихо произносит:
- Я никогда и не сомневалась, что ты можешь очень помочь нам в войне.
Кажется, она хочет снова меня ударить, но вспоминает, что уже это сделала.
- Ты же был моим другом, - с горечью произносит она. – Моим лучшим другом!
Был. Теперь остаётся только умереть.
- Лили, мне жаль, что я тебя предал, - отвечаю я ещё спокойнее. – Если хочешь, убей меня за это.
Лили вспыхивает, и её глаза темнеют от гнева.
- Ты считаешь, я этого хочу? – глухо переспрашивает она. – Ты именно меня ждал для этого? За что ж такая честь?! Наверняка, я не одна в очереди!
Я вздыхаю – это нелегко объяснить. Я вспоминаю, что похожий диалог уже был между нами давно-давно. Лили должна помнить лучше.
- Не одна. Но все прочие в Азкабане.
На её лице отражается недоумение, и я неохотно поясняю:
- Лили, я с первого дня был не на вашей стороне. Я предал только тебя, потому что ты была другом. Все прочие изначально были врагами. А ещё я предал тех, от кого переметнулся к вам. То есть, Тёмного Лорда и Пожирателей Смерти. Но Лорд уже мёртв. Предлагаешь мне извиниться перед всеми остальными?
Лили бледнеет, но потом произносит почти с удовлетворением:
- Вот ты и вернулся. Я скучала.
- Я тоже, Лил.
- Хочешь, чтоб я тебя возненавидела? – она пытается понять по моему лицу, угадала или нет, но я увлечённо изучаю в окне своё привычно пугающее отражение.
Я недоумеваю – что она, вообще, со мной возится? Да, наверное, я был бы не против ненависти, если б Лили могла по-настоящему ненавидеть. Ненависть даёт утешение хотя бы в мести, а я ведь не убегаю. Ненависть всё же не равнодушие – я бы знал, что Лили обо мне вспоминает. Но всё это не про неё. У таких, как Лили, даже ненависть созидательна, хотя таких, как она, больше нет. А таких, как я, целый Азкабан, и у нас разрушительна даже любовь. Если это можно назвать любовью.
- Я не буду тебя ненавидеть, - почти зло произносит Лили. – Не дождёшься. Я и так потеряла полжизни, чтоб тратить оставшееся время на сведение счетов.
- Что же ты будешь делать? – спрашиваю я заинтересованно.
Я очень хочу понять, как она увязывает всё воедино. Но Лили не сдаётся так просто.
- Ты же теперь старше. Мудрее. Посоветуй мне, что с тобой делать, - предлагает она.
Да как сказать насчёт мудрее?.. Она хотя бы успела завести семью до своей смерти. И до моей смерти. Мой гроб был не такой хрустальный, как у Лили, но белена не слаще хины. Если б ей нужен был совет по поводу Волдеморта, я ещё мог бы опереться на богатый жизненный опыт, а так… Но я честно задумываюсь. Я уже очень-очень давно пытаюсь что-то придумать.
- Пожалуй, сейчас тебе лучше всего выставить меня за дверь. И не впускать обратно, - подоконник холодный, я беру её ступни в свои ладони и пытаюсь согреть. – Если тебе нужна будет любая помощь, я помогу. Но никогда больше не подпускай меня так близко. Ты-то знаешь, какой я, Лили! Что бы тебе про меня ни наговорили, всё это правда. Скорее всего, правда даже хуже.
Лили наклоняет голову к коленям и запускает пальцы в свои растрёпанные волосы, взлохмачивая их ещё больше.
- Да, я знаю, какой ты, - соглашается она, снова поднимая лицо. – И мне много про тебя наговорили. Кингсли говорил, что ты лучший разведчик, и твой вклад в победу неоценим. Альбус говорил, что не знает человека вернее. Минерва говорила, что не знает человека надёжнее. Гарри говорил, что не видел никого смелее тебя…
- И за всё это я награждён орденом Мерлина, - припоминаю я.
Я должен был забрать этот орден, когда наведывался в Министерство, но совершенно про него забыл. Я и сейчас не понимаю, почему Лили так важны мои боевые заслуги. Она любила Джеймса за вклад в победу? Или это то, что мешает ей убить меня? Но хоть орденом удалось похвастаться!
- Рада за тебя, - отвечает Лили очень серьёзно. – А то я боялась, что ты либо погибнешь, либо сядешь в тюрьму. Не смотри так – действительно, боялась. Но разве можно было тебя урезонить?
- Ты не смогла бы, - признаюсь я честно.
- Ну я же не знала, что должна для этого умереть!
Жёстко, но верно. Я чувствую, что теряю выдержку и спрашиваю напрямую:
- Зачем мы говорим об этом? Чего ты пытаешься добиться, Лили?
- Пытаюсь тебя простить, - спокойно объясняет она. – Ты попросил об этом, и я пытаюсь.
- Трудно? – говорю я с сочувствием.
- Да, нелегко.
Она отстраняется от меня, спрыгивает с подоконника и некоторое время ходит по комнате. Я жду. Для меня непостижима эта логика – прощать, просто потому, что пора прощать, но Лили определённо старается. В конце концов она присаживается на кровать и ещё какое-то время сидит молча, сцепив руки на коленях. Я не выдерживаю и подхожу сам. Усаживаюсь позади неё и упираюсь лбом в её напряжённое плечо.
- Тогда не заставляй себя, - я мгновенно начинаю сходить с ума от её тепла и аромата её волос, но какая-то мучительная неизбежность призывает меня отступить. – Давай оставим всё, как есть, Лили. Если хочешь, я уеду, и тебе станет легче.
Я не могу не сказать этого, но я страшно боюсь, что она согласится. Уехать от неё совсем? Уехать теперь? Можно, я лучше умру?
Лили оборачивается, не в силах сдержать новый приступ раздражения.
- Неужели?! Мне станет легче?! Мне никогда не станет легче, Северус! – восклицает она. – Куда ты уедешь?! Зачем ты уедешь?! Чтоб найти подземелье поглубже? А ты не можешь просто посидеть молча? Ляг, если устал. И дай мне подумать!
Она разгневанно отодвигается к изголовью кровати и садится там, опершись спиной на подушку, глядя на меня с явным неодобрением.
- И хватит обижаться, - резко прибавляет она. – Да, я люблю Джеймса. Но я не путала тебя с Джеймсом. Я спутала только ощущение.
Видимо, для неё тут есть какая разница. Я призадумываюсь и вроде бы улавливаю, про что она. Про ту секунду единения, которую ощутили мы оба. Про ту жизнь, которая могла быть у нас где-нибудь на другой планете. Без Волдеморта, Джеймса, моего предательства и её беды. В какой-то перевёрнутой вселенной. Может быть. Когда-нибудь. Если б вселенная была крохотной, и больше там никого не было. Но ведь всё плохое было ещё до смерти – её и моей. Уж после смерти-то можно попасть в иной мир?
Но мы всё ещё в этом мире, а та секунда давно прошла, и Лили рассеянно грызет ногти, и не смотрит на меня, и ничего мне не говорит. Пора уходить. Я ложусь на постель у её ног и закрываю глаза. И где-то на рубеже между сном и явью размышляю, какая всё это ерунда в сравнении с тем, что она жива. Наконец-то жива. И это именно Лили – та, которую я знал с детства, та, по которой безумно тосковал все эти годы. Та, которая никогда меня не любила. Моя Лили. Лили, Лили, Лили… Очень осторожно, чтоб не мешать ей решать нашу судьбу, я начинаю целовать её нежную ступню, высокий подъём, тонкую голубую жилку у щиколотки и саму косточку. Я не сразу замечаю, что она задержала дыхание, что она прижала пальцы к губам и опять плачет.
- О Боже, Северус! – роняет она вполголоса. – Иди сюда, я попробую объяснить...
Я послушно усаживаюсь рядом, но не слишком близко, чтоб совсем не потерять голову. Она сама касается моей руки и переплетает наши пальцы. Может, тоже вспомнила, как мы впервые приплыли сюда на одной лодке и так же держались за руки. Я делал вид, что помогаю ей не бояться волшебного мира, потому что она выросла среди магглов. А она делала вид, что помогает мне не бояться воды, потому что я совершенно не умел плавать. Всё это было так давно, что почти стало неправдой.
- Я много думала, Северус. Ещё до того, как приехала работать в Хогвартс, - тихо начинает объяснять Лили. – Я представляла, как встречусь со всеми здесь, но не могла представить, как встречусь с тобой. Никто толком не знал, как ты жил все эти годы - мне оставалось только догадываться. Но я понимала, что в школе нам придётся общаться, и я бы не хотела вечно тянуть старую вражду… - она ненадолго замолкает и хмурится, подбирая слова, а потом договаривает чуть тише: - Я уже говорила, что и так потеряла слишком много времени. Так что я перебрала все варианты. И я решила, что не буду тебя отталкивать, если ты придёшь. Правда, я не знала, хватит ли у меня сил.
Я невольно вздрагиваю. По-моему, она вкладывает какой-то особый смысл в слово «придёшь». Больший, чем вкладывал я, когда хотел удостовериться, что она не отравилась. С другой стороны, а что она должна была подумать, когда я начал ломиться к ней ночью в расстроенных чувствах? И разве она неправильно угадала?
- Ты только не делись этими мыслями со своим сыном, - осторожно предупреждаю я.
Лили удивлённо взглядывает на меня и произносит со вздохом:
- Мой сын женится этим летом. Так что тебе не придётся его воспитывать.
Да уж. С меня хватило.
- На самом деле я не ждала, что всё случится так скоро, - чуть смущённо признаётся Лили. – Но то, что казалось самым трудным, оказалось самым простым.
Я прикусываю губу, чтоб не рассмеяться. О Мерлин, что ж мы наделали?!
- Как это по-гриффиндорски – сперва сделать, а потом уже всё обдумывать, - говорю я ей.
- Как это по-слизерински – использовать шанс на все сто, - парирует Лили.
Ещё бы я его упустил – я и так ждал двадцать лет! Я сосредоточенно рассматриваю ночь за окном и решаю, открывать ей правду или не стоит. Если скажу, тут же всё и закончится. Но и притворяться больным у меня нет никакого желания.
- Болит? – Лили выводит меня из задумчивости, касаясь пальцами шрамов на моей шее. – Ты бадьяном мажешь?
- Мажу, Лил, мажу. И бадьяном, и настойкой растопырника. Всё в порядке, - мне стоит труда не удержать её руку, не прижаться щекой к раскрытой ладони. Но сказка идёт к концу, и куда бы мне деться?
Я опускаюсь лицом на её колени, я хотел бы так умереть, и лучше поскорее, пока ещё не надо отстраняться. По расстроенному вздоху Лили я догадываюсь: она почему-то не верит, что всё в порядке, хотя я не лгу – так хорошо мне никогда не было. С минуту она тихонько гладит меня по голове, пропуская сквозь пальцы мои волосы. Пора уходить, пора. Но мне кажется, я никогда не смогу этого сделать – я лучше сойду с ума вместе с ней.
- Не думай, я совсем не рада, что тебе так досталось, - признается Лили (похоже, она и впрямь не подозревает, что беда не во мне). – Но ты мучаешь себя больше, чем все остальные. Так нельзя, Северус, хватит! Всё плохое должно когда-то кончаться. Ну зачем ты сводишь себя с ума? Если из-за меня, то я тебя простила. Но ты же сам себя не прощаешь! Ты боишься приближаться к людям, ты никогда не смеёшься… Ты живёшь, как на другом берегу пропасти!
Пропасть – ну конечно же! Вот, в чём моё несчастье! А я думаю – чего же мне не хватало по её разумению?! Перед моими глазами мелькают рыбки в маленьком аквариуме Горация, и я уже догадываюсь, к чему всё идёт. Я только хочу побыть возле Лили ещё немного. В свете того, что она объясняет, все противоречащие детали, наконец, встают в стройную систему. Всё просто - Лили считает, что проспала все главные сражения и теперь отчаянно налаживает мирную жизнь. Для всех и каждого. Я держу её руки, тихонько целую её запястья и пытаюсь понять, насколько серьёзно у неё засела в голове эта нездоровая мысль о том, чтоб осчастливить всех. Ради общего блага, как говаривал Дамблдор, можно многого натворить.
Лили вот делает крестражи. Много-много крестражей. Раздаёт по кусочкам больную душу, которая ей самой не нужна без Джеймса. Она считает, что для неё всё кончено и придаёт смысл своему существованию тем, что делает для других. Кому плед, кому яблоко, кому… возможность любить. Ей-то и так хуже некуда, а мне, может, будет полегче. И мне действительно легче, но что она придумает следующим номером? Я слишком хорошо знаю, да и все знают, до какой жертвенности способна дойти Лили.
- Ты говоришь – война никогда не прекращается. А я хочу, чтоб она, наконец, прекратилась, - в её голосе снова начинает звучать обычное рассудительное спокойствие. И чем спокойнее она становится, тем громче мне хочется кричать. – Мне очень непросто, но потерпи, если ты и впрямь меня любишь, - договаривает она.
Потерпеть. Лили будет горевать по Джеймсу, а я следить, чтоб она не выскочила в окно. Она действительно замечательно всё придумала – если кто её и удержит, то я. Мне это даже не будет стоить такого труда, как Минерве. Не говоря об ответном шансе на счастье – именно меня устроит такое странное счастье. С измученной тоскующей по другому женщиной. Видимо, она считает, что я заслужил этот последний шанс. Вот только с чего она взяла это? Я перебираю в уме Дамблдора, Поттера и МакГонагалл.
- Лили, кто меня выдал? – спрашиваю я, поднимая голову. - Как ты узнала, что я люблю тебя?
Лили на секунду теряется, и на её лице мелькает полузабытое детское выражение, примерно означающее «ты мне, конечно, друг, Сев, но иногда ты такое ляпнешь!». Она смотрит на меня, потом на растерзанную постель, потом опять на меня.
- Это было заметно, Северус, - произносит она очень мягко и осторожно. – И потом, ты сам мне сказал...
Да? А да, правда.
- Раз сто пятьдесят, - подтверждает Лили. – Дальше я сбилась со счёта.
Всё, не могу больше. Три-четыре… Я поднимаюсь с кровати и на мгновение ловлю совершенно панический взгляд Лили. Она всерьёз пугается, что я могу уйти – слишком многие уже ушли от неё. А ночи на крохотном обломке мира так бесконечны! Я её понимаю. Действительно понимаю. Даже понимаю её с ума сводящую честность. И, конечно, я никуда не ухожу. Я всего лишь подбираю с пола свою волшебную палочку и разжигаю камин. Во-первых, мне действительно стало холодно. Или это просто нервная дрожь? Во-вторых, чтоб не смотреть в глаза Лили, лучше смотреть в огонь.
- Если тебе нужно, чтоб я держал тебя за руки, давай я буду просто держать тебя за руки, - предлагаю я. – Я готов сидеть с тобой по ночам и даже вспоминать с тобой Джеймса, но не говори мне, что ты разрешаешь тебя любить.
- Я и не говорила этого, - произносит она и опять неслышно оказывается за моим правым плечом. - Я хотела сказать, что сама постараюсь полюбить тебя. Я действительно постараюсь, Северус. Я безумно устала от войны.
У меня начинают болеть глаза от того, что я смотрю в огонь, не моргая. Но я боюсь, что заплачу, если зажмурюсь. Опять заплачу, и она точно не поверит, что я в здравом уме.
- Ты что, не можешь без жертв? – спрашиваю я безнадежно.
Лили вспыхивает – я понимаю это по резкому выдоху, но упорно не оборачиваюсь, иначе утону в её глазах, забуду про всё и, вероятно, мы вернёмся в постель – выяснять, когда наступает заветная секунда.
- Ты ничего не понял, - расстроенно произносит Лили. – Это ты не можешь без жертв! Будешь ходить за мной, как нянька? И надолго тебя хватит?
На неопределённый срок. Судя по всему, она опять начинает нервно расхаживать по комнате. Когда уже она спать захочет? Неужели её и впрямь не берёт Живая Смерть?
- Ты говоришь одно, Северус, а делаешь другое, - досадливо сообщает Лили, спотыкаясь обо что-то.
- Да, это у меня… профессиональное, - я позволяю себе осторожно прикрыть глаза – вроде бы ничего, пока держусь.
Она сказала, что попробует полюбить меня… О Мерлин, дай мне силы!
- Предпочитаешь и дальше сходить с ума? Чего ради? – Лили надоедает моё молчание, она останавливается передо мной и смотрит прямо в глаза. Впервые я выдерживаю её взгляд.
- Я не схожу с ума, - признаюсь я с неохотой. – А если б и сходил, не побежал бы к тебе за спасением.
Она хочет что-то сказать, но осекается.
- Я в состоянии с собой справиться, - успокаивающе прибавляю я, хотя мне почти жаль, что это так. – У меня были годы тренировок. Так что ты не обязана посвящать мне жизнь. Если я целовал тебя, то только чтоб ты проснулась.
- Я и так почти не сплю! – вырывается у неё.
- Нет, ты всё время спишь! – я, наконец, решаюсь сказать ей правду. - Я слышал, о чём вы говорили с Минервой. Случайно… - я сознаю, что нельзя случайно преодолеть горгулью с паролем и несколько оборотов лестницы, но Лили знает лучше других, как замечательно я умею оказаться в нужном месте в нужное время и подслушать что-нибудь судьбоносное. Знает, но молчит, и это молчание едва не заставляет меня сбиться.
- Я… испугался за тебя, - отчего-то в этом сложнее всего признаться. – Поэтому и пришёл. Только поэтому, Лили. И потому что я знаком с твоим безумием.
- Верю, - усмехается она, так что я вздрагиваю и сразу предупреждаю её:
- Не надо так на меня смотреть. Я уже вылечился. Любить женщину без взаимности – это ещё не безумие, это… невезение, - произносить слова становится невыносимо трудно, хотя горло почти не болит. - Лили, не я безумен, а ты!
Лили отходит от меня, ничего не ответив, опять забирается с ногами в кресло и опять молчит, теребя поясок халата.
- Значит, это меня надо спасать? – произносит она после долгой паузы.
- Да. Тебя надо спасать, - подтверждаю я. - Ты хоть сама себя слышишь, Лили? Ты говоришь, что любишь Джеймса, будто он где-то в соседней комнате. Ты видишь его везде – в сыне, в боггарте, и даже во мне. Но Джеймса нет! Он умер, погиб на войне семнадцать лет назад, а ты до сих пор носишь его кольцо. Я люблю тебя, но что я могу против этого?
И что я за тварь?! Теперь она замолкает очень надолго. Подпирает подбородок кулачком, и молчит. Я сажусь на ковёр у её ног, прислоняюсь головой к сиденью кресла и тоже молчу. Моё дело – держать её за руки, если что. Наверное, уже близится утро, и меня начинает безумно тянуть в сон, но я креплюсь.
Даже не скажу, через какое время она медленно снимает с руки обручальное кольцо, откладывает его на подлокотник и начинает плакать. Тогда я забираю с кровати одеяло, заворачиваю в него Лили и усаживаю её к себе на колени всё в том же кресле. Камин горит, Лили плачет, за окном начинает светать… Потом Лили перестаёт плакать и засыпает. И, видимо, я тоже отключаюсь на пару минут, потому что пропускаю момент её пробуждения. Должно быть, я просыпаюсь от её взгляда. Глаза у неё такие красные, что почти не зелёные. Но на секунду мне кажется, что в их глубине пробуждается отдалённый свет.
- Что ты? – спрашиваю я её. – О чём ты думаешь?
- Честно? – произносит она. – Думаю, что за женщина была тогда у тебя.
Я откидываю голову на спинку кресла. Хорошо. Теперь у меня есть ещё один повод для надежды. Возможно, она сама не всё о себе знает. Пока её ослепляют горе и чувство вины, но, может быть, когда-нибудь, если я буду терпеть и стараться – я ведь это умею – она хоть немного меня полюбит? Она ведь обещала попробовать.
Да, собственно, это уже не так важно – я держу её за руки, и могу держать сколько угодно, и это главное. Больше с ней ничего не случится – я не позволю. Спать я, видимо, не буду совсем, и повеситься не получится, но ничего, зато у меня есть Лили. Моё трудное, трудное, трудное, невозможное счастье. Правда, я так и не понял, кто я ей – друг, или любовник, или просто товарищ по несчастью? Но ничего, побуду пока просто её мужчиной, потом разберёмся. Я невольно улыбаюсь, получаю предупредительный хлопок по руке и вспоминаю, что не ответил на вопрос.
- Нарцисса Малфой, - сдаюсь я. – Приходила посоветоваться насчёт Люциуса.
Пошлю Нарциссе благодарственную открытку. Лили кивает и снова опускает голову на моё плечо.
- Ты больше ничего не спросишь? – удивляюсь я.
- Нет, - она снова смежает веки. – Я верю, что ты не сделаешь ничего плохого.
Чёрт. Раз она верит, то и впрямь придётся завязывать.
- Если я ещё раз назову тебя Джеймсом… - в полусне предупреждает Лили, и я смиряюсь – ладно, зови. Но мне не хочется снова получить затрещину.
- То я тебя поправлю, - отвечаю я, убирая волосы от её лица.
Лили улыбается и на секунду снова приоткрывает глаза.
- Ты не представляешь, как я устала, Сев, - признаётся она. – Давай больше не будем ссориться.
А то начнётся новая магическая война. Я отвечаю:
- Хорошо, Лили. Не будем ссориться. Никогда.

Эпилог


Зачем я вам всё это рассказываю? Чтоб похвастаться, разумеется – у меня лучшая в мире женщина. Чтоб объяснить, кто такая Лили, и почему всё ради неё. Чтоб вы тоже не забывали жить, и любить, и верить, и держать слово, и обзавелись достойной мечтой. Это не демагогия – это мой самый тяжёлый урок как ученика и учителя. Он только кажется простым, а на самом деле даётся непосильным трудом, душевной мукой, болью и кровью. И поэтому…
Мысль начинает рваться, и в конце концов я её теряю, открывая глаза очень ярким и солнечным утром. Довольно долго я не могу понять, где нахожусь, и отделить сон от реальности. В забытьи сны на удивление совершенны. У меня в голове всё ещё стучит – Лили, Лили, Лили – и я как будто впервые узнаю, что её нет в живых.
А Волдеморт? Похоже, и его тоже нет... Вроде, мне что-то такое рассказывали во время предыдущих кратковременных пробуждений. Но я не уверен – для меня он вот только вчера был здоров и полон сил. Но медиковедьма, заметив, что я пришёл в себя, сообщает, что сегодня тридцать первое августа, а о Лорде даже не упоминает. Значит, он мёртв. И значит, я в больнице Святого Мунго. И мы победили.
Я пытаюсь осознать это и обрадоваться, но понимаю, что мне всё равно. Очень болит шея – так, что не повернёшь - и в голове всё ещё туман, и я никак не хочу прощаться со своими видениями, я стараюсь запомнить их получше. И зачем только я очнулся? Лучше б я заснул вечным сном и вечно видел Лили – там, в другом мире. И не узнал бы снова, что она умерла. Умерла, умерла… Необратимо. Я закрываю глаза, стараясь справиться с отчаяньем, но оно затапливает меня. Наверное, я ещё не совсем владею собой, я просто не могу снова пережить её смерть. Не могу.
Почему я должен? Мы же победили. Я свободен. И я начинаю кричать. В коридоре кто-то что-то роняет со звоном, испугавшись моего крика. Пока я пытаюсь сесть, а тело не слушается, сбегаются колдомедики. Я запрещаю им приближаться ко мне, и они отступают. Они обо мне слышали – все обо мне слышали и догадываются, на что я способен даже без палочки. Медиковедьма, вся дрожа, пытается по стеночке подобраться ко мне с новой порцией Живой Смерти – я ведь ещё очень болен, я должен понимать, что это необходимо, чтоб продолжить лечение… Я бы наслал на неё Петрификус, но она, как назло, рыженькая. Всё равно придётся наслать. И на всех остальных тоже. Я не хочу опять видеть эти мучительные сны и опять просыпаться после них. И я кричу, чтоб ко мне не смели приближаться. Я кричу и просыпаюсь от собственного крика в свете очень раннего и пасмурного утра. Шея затекла, и я не могу понять, где я. Тёплая ладонь гасит мой крик, тёплые губы касаются моего виска.
- Я рядом, - сонно напоминает она. – Спи, Северус.
И мы засыпаем вместе.

Конец


Сообщение отредактировал Агамма - Воскресенье, 11.05.2014, 17:55
 
Форум » Хранилище свитков » Гет и Джен » Фанфик "Сумасшествие вдвоем" (Пейринг Северус Снейп/Лили Эванс, постхог. На любителя)
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск: